Я решил избавиться от этой дачи не из-за долгой дороги. Настоящей причиной был шепот октября — месяца, когда природа начинает гнить, а сумерки становятся липкими и тяжелыми, как погребальный саван. Я выставил объявление, надеясь успеть до первых заморозок, но телефон молчал неделю, словно отрезанный провод.
В последние выходные сезона я приехал закрыть дом. Ветер бился в окна, как незваный гость, а старые доски пола вздыхали под моими шагами, будто дом пытался что-то вытолкнуть из своих недр. У меня была установлена система видеонаблюдения — четыре камеры с режимом ночного видения, смотрящие в непроглядную тьму участка.
Около полуночи, когда я уже собирался лечь, взгляд упал на монитор. По моей территории, залитой мертвенным, фосфоресцирующим светом фонаря, шла женщина. Она двигалась странно: слишком плавно, будто не касаясь земли, а её подол не задевал сухую траву. Как она преодолела двухметровый забор с колючей проволокой, не вызвав срабатывания датчиков движения?
Я бросился к окну, отодвинув тяжелую штору. Участок был пуст. Лишь сухие листья кружились в свете лампы, да старая качель скрипела на ветру. Я снова к монитору: фигура была уже на крыльце. Лицо скрыто глубоким капюшоном, но я видел её руки — неестественно длинные, с тонкими, загнутыми пальцами, кожа на которых казалась пергаментной. Она не стучала. Она просто прижалась лбом к дубовой двери, словно слушала биение моего сердца через дерево.
Меня парализовал холод, шедший изнутри дома. Когда я нашел в себе силы снова глянуть в окно — там никого. Вернулся к экрану — пусто. Дрожащими руками я открыл архив записи, чтобы убедиться, что не сошел с ума. На карте памяти была только зернистая пустота. Камера фиксировала пустой двор, хотя я своими глазами видел её секунду назад. Уснуть не удалось. Весь остаток ночи мне казалось, что в кладовке под лестницей кто-то скребется, пытаясь выбраться наружу, а из-под двери тянуло запахом застоявшейся болотной воды.
В полдень тишину разорвал звонок. Номер на экране не определился — просто черная полоса.
— Я у ворот, — произнес женский голос. Сухой, шелестящий, похожий на звук перетираемых сухих костей. Я вышел, чувствуя, как немеют ноги. Это была она. Та же одежда, та же пугающая плавность движений. Она не поздоровалась и не посмотрела на меня. Без приглашения вошла в дом и начала осмотр. Её не интересовали коммуникации или состояние фундамента. Она шла по комнатам, принюхиваясь, как хищник, и проводила пальцами по стенам, оставляя на обоях едва заметные темные следы, похожие на сажу.
Дольше всего она пробыла в темной кладовке под лестницей и на пыльном чердаке. Я стоял внизу, слыша, как она там что-то монотонно бормочет на языке, от которого у меня заложило уши. Наконец, она спустилась. Её глаза под капюшоном оказались абсолютно черными, без белков и зрачков, а кожа пахла старой могильной землей и сыростью.
— Место готово, — прохрипела она, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену, в пустоту. — Гнездо свито. Как только ты подпишешь бумаги и получишь деньги, я стану полноправной хозяйкой. Ты продаешь не стены, ты продаешь право входа.Она исчезла за воротами так быстро, что я не успел издать ни звука. Шатаясь, я зашел в дом и направился к кладовке, где она задержалась дольше всего. Дверь поддалась с трудом, словно что-то держало её изнутри.Внутри пахло сырым мясом. На полу, в самом дальнем углу, я увидел аккуратный круг, выложенный из костей мелких животных и сухих вороньих перьев. В центре круга лежал старый, пожелтевший ключ от моего дома, который я потерял еще в прошлом году. Ключ был теплым на ощупь, словно его только что достали из печи.
Я понял всё. Это была не просто покупательница. Это была сделка, в которой я — лишь посредник. Я уже удалил все старые фото из объявления и снизил цену втрое. Мне все равно, кто станет новой жертвой. Мне нужно, чтобы кто-то другой взял на себя этот «ключ» раньше, чем наступит следующая полночь, потому что в зеркале за моей спиной я уже вижу край её темного капюшона.