Павел ушел в декабре 2015-го. Месяц серого неба и липкого холода забрал его, когда узел из развода, семейных ссор и безденежья затянулся на его шее слишком туго. Он выбрал петлю, но, кажется, веревка не оборвала его связь с этим миром. Она лишь стала поводком, на котором он возвращался назад.
Сначала он приходил тихо. Мы сидели на моей кухне, как в старые времена. Но стоило мне отвернуться к плите, как в воздухе разливался запах сырой, разрытой земли и старой пеньки. Паша сидел неподвижно, его пальцы, белые и неживые, обхватывали кружку. Чай в ней покрывался тонкой ледяной коркой, хотя пар от него шел густой и серый, как туман на кладбище.
Он почти не моргал. Его взгляд был прикован к окну, за которым в реальности была ночь, но в моих снах там всегда бушевал декабрьский буран 2015-го.
Странности просочились в реальность. Машина Паши — старая, со знакомой царапиной на крыле — начала преследовать меня на дорогах района. Я знала, что она должна стоять в гараже, запертая до совершеннолетия детей. Но я видела её в зеркалах заднего вида: она плыла в потоке, не издавая ни звука, а её стекла были затонированы так густо, что казались дырами в пространстве.
В одном из снов я набралась смелости:
— Паш, кто на твоей машине ездит? Неужели дети?
Он медленно повернул голову. Его шея хрустнула так громко, что я вздрогнула.
— Жена, — прошелестел он. — Она думает, что управляет ею. Но я всегда рядом. Я жму на тормоз, когда она хочет лететь. Я поворачиваю руль, когда она засыпает.
Через три дня я оцепенела на перекрестке: за рулем его авто действительно сидела его вдова. Её лицо было бледным, изможденным, а руки так сильно сжимали руль, будто она боролась с невидимой силой.
В душном августе он явился не в дом, а под окна. Машина стояла у подъезда, фары горели мертвенно-голубым светом. Паша открыл пассажирскую дверь.
— Садись, — его голос был настойчивым, в нем слышался гул ветра. — Поедем, я покажу тебе, где теперь мой дом. Там всегда тихо. Там нет долгов и обид.
Меня пробрал ужас — я кожей почувствовала: если я сяду в этот салон, пахнущий формалином, я больше не проснусь. Я отказалась, вцепившись в дверной косяк. Он посмотрел на меня с нескрываемой тоской, захлопнул дверь и, уезжая в темноту, бросил:
— Приду осенью. К тебе... и к ней. Пора отдавать долги.
Он сдержал слово. В ту ночь мой телефон во сне зазвонил. На экране не было номера — только черная полоса. Я приложила трубку к уху и замерла.
Голос Паши звучал так, будто он говорил сквозь толщу воды или земли.
— Слышишь? — спросил он. На заднем плане я услышала странный звук: мерный, тяжелый скрип дерева о дерево и свист ветра в петле. — Я уже у её дверей. Она слышит мой кашель за стеной, но думает, что это сквозняк.
— Паша, уходи, тебе там не место! — закричала я, но мой голос таял.
— Ты не понимаешь... — прошептал он, и в его голосе прорезались слезы. — Здесь так холодно. Мне нужно чье-то тепло. Она обещала «и в горе, и в радости». Я пришел за своей долей радости.
С каждым его словом звук становился всё более глухим. Казалось, между нами вырастали километры грунта.
— Прощай, — донеслось из трубки, и звук оборвался короткими, ритмичными гудками, которые подозрительно напоминали стук сердца, замедляющегося до полной остановки.
Я проснулась в холодном поту. На часах было 4:00 утра — именно в это время его нашли тогда, в декабре. Я уверена: в ту ночь он зашел к ней. Не в гости на чай, а чтобы забрать то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву.