– Зина! Зииин! Да куда ж ты запропастилась-то, а? Зин, ау! Я тута ребятишкам.... Ах, ты ж, Господи!
Сгорбленная сухонькая старушка, со сморщенным, словно кожура на печеном яблоке, лицом, вдруг резко отбросила в сторону узелок, что принесла с собой, опрометью кинулась в темноту старого сарая и крепко (откуда только силы взялись в давно уже ослабевших, натруженных руках?) обхватила за ноги стоявшую на почерневшем от времени чурбаке молодую ещё женщину.
– Ты чего это удумала, девка? А? Да что ж это, люди добрые? Чего это делается-то?! - причитала она, широко распахнутыми от ужаса глазами глядя на толстую уродливую петлю, хищной змеёй обвившую шею ее соседки, - Зинуша! Ты чего ж это? У тебя ж детишки малые!
– Пусти! Пусти, баб Маша! - Зинаида рыдала и билась в руках пожилой женщины, но та держала ее из последних сил, хорошо понимая: не удержит, выпустит - спрыгнет девка с чурбака - и все, пиши пропало, потом уж точно не сможет снять вовремя, не спасет.
– Зинуша, доченька! - уговаривала баба Маша, - Брось ты это, грех-то какой, Господи! Опомнись, милая, слезай!
Но та молчала, стиснув зубы, и все упорно пыталась вырваться из ее цепких пальцев, все не оставляла надежды довести до конца свое страшное дело.
Так они и стояли посреди темного, пропахшего навозом и прелой соломой сарая, стояли долго, пока, наконец, Зинаида не перестала сопротивляться. Она враз как-то вся сникла, обмякла, задрожала, словно осиновый листок на ветру. Непослушными пальцами женщина стянула с шеи петлю, которую недавно ещё совсем с такой решимостью вязала, потом, опираясь на плечо доброй своей соседки, тяжело спрыгнула с чурбака да так и осела рядом, на голой земле. Ее трясло мелкой дрожью не то от лютой февральской стужи, не то от только что пережитого нервного потрясения, волосы растрепались, губы были плотно сжаты, а по лицу катились крупные, горячие слезы, оставляя на впалых от постоянного недоедания щеках блестящие дорожки.
– Ну все, все, - баба Маша принялась хлопотать вокруг, словно старая наседка, – Все, дочка, не плачь. Ну чего ж ты? А?
Она опустилась рядом с Зиной, обняла ее своими тонкими, как две сухие тростинки, руками, что есть мочи, прижала к себе и начала тихонько покачивать, словно баюкала ребенка.
– Не могу я больше, баб Машааа, - уткнувшись ей в плечо, рыдала Зинаида, - Мочи нет! Как жить станем? Дрова вышли почти, детей накормить уже совсем нечем, да ещё вот... - она махнула рукой куда-то вглубь сарая.
Баба Маша проследила за ее жестом и в ужасе прикрыла рот ладонью: там, на старой соломе лежало окоченевшее уже тельце всеобщей любимицы и кормилицы Ракитиных - козы Зойки.
– Вчера только все нормально было, подоила вечером ее, сена дала, - глухо рассказывала Зинаида, - А сегодня утром вышла - а она лежит. Давно уж, даже забить не успела, так хоть бы мясо...
– И чего? - баба Маша тяжело поднялась с колен, голос ее посуровел, - Из-за козы в петлю лезть?
– Да как мы без нее выживем-то?! - со слезами в голосе заголосила женщина, - Чем я Митьку кормить буду? Он же маленький совсем, он без молока не сможет, помрёт! Да и девочки...
– А без мамки? Без мамки не помрут?! А? В сытости заживут? Али ты решила, что после тебя хоть трава не расти?
Зина молчала, угрюмо уставившись в земляной пол. А что тут скажешь? Да, решила. Что лучше так, чем смотреть, как от голода у м и р а ю т, один за другим, ее дети. Смотреть и понимать, что ничем не можешь им помочь, никак не облегчишь страдания.
Четвертый год идет проклятая война, а все конца краю ей не видать ещё. Раньше хоть надежда была, что ненадолго это все, что вот, скоро, разгромят наши солдаты фашистов, вернутся домой, что все наладится, снова они заживут, как прежде...
Но с каждым месяцем надежда эта таяла на глазах, пока, наконец, совсем не исчезла, оставив после себя лишь отчаяние и безысходность.
Муж Зинаиды, Егор, ещё в июле сорок первого ушел на фронт, раньше, хоть изредка, да приходили от него весточки, но вот уж почти год, как ни слуху, ни духу. Она держалась, из последних сил, старалась убедить себя, что жив Егор, ведь похоронки не было, а значит, жив, вернётся. Но в этом году сил верить в чудо больше не осталось.
Осень сорок четвертого выдалась промозглой, дождливой. В доме, редко протапливаемом по причине экономии дров, было сыро и холодно, один за другим начали болеть дети.
Сначала слег младший, Митька. Он родился уже тогда, когда во всю шла война, и ему только недавно исполнилось три года. Слабенький от рождения, малыш тяжело переносил болезнь, бредил, метался, задыхался....
Зинаида не отходила от него ни на шаг, обтирала, травы заваривала, ягоду - все одно, лечить больше нечем было. Остальных же расхворавшихся ребятишек поручила старшей дочери, восьмилетней Алёнке.
Та ухаживала за двумя шестилетними сестрёнками - двойняшками и четырехлетним братишкой, по указке матери поила, переодевала, кормила с ложки...
Недоглядела Зина, до сих пор не могла себе простить. Младшего вырывая из костлявых лап с м е р т и, не уберегла старшей.
Она ведь никогда не жаловалась, Аленка, вся в мать пошла. Зубы стиснет, кулаки сожмет - и вперёд, как бы тяжко ни приходилось.
Как началась война, дочка первой помощницей ей была, и дома, и за младшими, и по хозяйству, и во дворе, и в колхоз помогать ходила.
Вот и в тот раз сама, оказывается, в жару, а младших не бросала - мать поручила, значит, должна смотреть.
Спохватилась Зинаида тогда только, когда дочь потянулась за ковшом с водой да так и упала, где стояла, лишилась чувств. Бросилась она к ней - а та вся горит...
Аленки не стало через три дня - сгорела от воспаления лёгких, запустили, ничего уж было сделать нельзя.
Как оплакивала Зинаида дочь, как корила себя, что недоглядела, не сберегла - знали только она сама, Господь Бог да баба Маша, - пожилая ее соседка, которая заходила каждый день, старалась помочь многодетной семье по мере сил.
Едва оправилась Зинаида от потери первенца своего, как пришла другая беда. У Антошки, среднего сына, в январе разболелся зуб. Да так, что пол лица распухло и глаз заплыл. Пока довезла его Зина на санках самодельных на другой конец села, к травнице, бабе Дуне, пока та зуб этот злосчастный вырвала да полосканием промыла гной...
Было поздно. Пошла зараза в кровь, не прошло и недели, как покоился Антошка рядом со старшей сестрой.
От горя Зинаида вся почернела, почти перестала спать, есть, ни с кем не разговаривала. Держаться помогали лишь оставшиеся трое детей - ради них нужно было жить, хоть их, хоть троих сохранить, сберечь.
Жили бедно, конечно, впроголодь, но как-то перебивались. Баба Маша, чем богата, делилась с ними, когда удавалось достать или выменять на что картохи немного или муки... Да вот коза ещё очень выручала, Зойка. Без нее точно давно пропали бы.
А сегодня пошла Зина в сарай - а Зойка ее лежит, уж околела давно. Тут-то и помутилось что-то в голове. Как в тумане сейчас вспоминала петлю, что вязала дрожащими пальцами, чурбан, крик бабы Маши...
– Ничего, дочка, уж февраль, до весны недолго ещё осталось продержаться. А там...
– А что там, баб Маш? - Зинаида подняла на старушку заплаканные, давно потухшие глаза, - Что изменится? Ну, придет весна. И? Война кончится? Мужики вернутся? Еда появится? Что?
– Все полегче будет. Солнышко выйдет, травка проклюнется, птички запоют - и на душе легче станет. Ничего, Зинуша, проживем как-нибудь. Я тебя не брошу. А там, глядишь, и прогонят наши немца проклятого...
Ветер выл, заметая в распахнутую дверь сарая снежную крошку, ржавые петли жалобно стонали и скрипели под его порывами, в две женщины все продолжали сидеть, обнявшись. И каждая из них думала сейчас лишь об одном: "А доживём ли мы до весны?"
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях!
Копирование и любое использование материалов , опубликованных на канале, без согласования с автором строго запрещено. Все статьи защищены авторским правом
.