Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф
Дима вдавил газ на Свердловском. Чёрный бумер — двадцатилетняя трёшка, крашеная дважды, с трещиной через лобовое — дёрнулся и пошёл. Фары выхватывали куски проспекта: опрокинутая маршрутка, россыпь стекла, чей-то ботинок посреди полосы. Один ботинок. Это почему-то было хуже всего — один.
Светофоры сдохли позавчера.
Из магнитолы — кассетной, он так и не сменил на нормальную, всё руки не доходили — тянулась «Алтайка». Петкун пел про Катунь-реку, про серое небо среди синих гор, и Дима подумал, что Алтай сейчас, наверное, ещё держится. Горы. Мало людей. Там, где мало людей, — там, может, ещё ничего.
Челябинск — не Алтай.
Челябинск — это полтора миллиона. Было. Сколько сейчас — живых, в смысле, по-настоящему живых, — он не знал. Тысяч двести? Сто? Считать некому. Сети нет. Телевизор показывает помехи, и помехи эти — единственное зрелище, которое не пытается тебя сожрать.
Кассета заела. «Золотой орёл, ты лети ту-ту-ту-ту...» — заикалась магнитола, и Дима врезал ладонью по панели. Кассета прокрутилась, встала на место. «...Отыщи стрелу и верни назад.» Он усмехнулся — горько, одним уголком рта. Стрелу. Верни. Как будто можно что-то вернуть.
* * *
Метеорит упал тринадцать лет назад. Февраль тринадцатого года. Дима тогда учился на третьем курсе ЮУрГУ, стоял на балконе общаги и курил, когда небо треснуло. Ну, не треснуло — рвануло белым, и потом грохот, и стёкла, и вой сигнализаций по всему Ленинскому. Весело было. Шутки, мемы, «Челябинск — город, где даже метеориты не страшны». Наша раша. Патриоты, мать их.
Никто не спрашивал, что было в том камне. Учёные ковырялись в осколках, нашли оливин, пироксен, ещё какую-то минералогическую чепуху. Опубликовали статьи. Получили гранты. Разъехались.
А камень лежал в музее. Большой кусок — под стеклом, с подсветкой, красиво. Маленькие осколки продавали на Авито. Дима сам купил один — Наташке подарил на восьмое марта, ей понравилось, она носила на цепочке.
Наташка.
Он сжал руль. Не думать. Просто — не думать.
* * *
Кафе «Сладкое место» на Кирова он проехал на семидесяти. Краем глаза — витрина цела, внутри темно, и кто-то стоит за стойкой. Стоит неподвижно, чуть наклонившись, как будто разглядывает меню. Или то, что осталось от меню.
Они с Наташкой ходили туда по субботам. Малиновый чизкейк — она всегда брала малиновый, а он — американо и тирамису, но тирамису там делали дрянной, если честно, а малиновый чизкейк был настоящий, с кислинкой, с хрустящей основой. Наташка ела его вилкой, аккуратно, а потом облизывала уголок губ — левый — и это было...
Стоп. Не сейчас.
Тот, кто стоял за стойкой, повернул голову. Медленно, рывками — словно часовая стрелка, которая заедает. Дима не стал смотреть дальше. Бумер рыкнул, ушёл вперёд.
* * *
Началось три недели назад. Или четыре — он путал. Сначала новости: вспышка непонятной инфекции на ЧМЗ. Потом карантин. Потом нацгвардия на въездах. Потом — тишина в эфире, и нацгвардия, которая тоже... ну. Перестала быть нацгвардией.
Слово «зомби» первым произнёс Лёха-Тату. Диму передёрнуло, когда он вспомнил. Лёха — тату-мастер с Труда, здоровый, весёлый, с руками, забитыми от запястий до плеч — набил себе на шее зомби-морду ещё в девятнадцатом. Ржал: «Это ирония, Димон, постирония». Голова мертвеца с вываленным языком, зелёная, мультяшная. Когда Дима видел его в последний раз, Лёха сидел на корточках посреди двора на Доватора и ел голубя. Сырого. Татуировка на шее — та самая, зомби-морда — глядела на мир, пока Лёхины зубы рвали перья.
Шутка судьбы. Вот уж действительно — постирония.
* * *
На Университетской набережной Дима остановился. Мотор тарахтел на холостых, «Алтайка» давно кончилась, кассета крутила тишину. Бензина — четверть бака. До Миасса хватит. Может, до Златоуста. Дальше — пешком, если повезёт.
Справа — билборд. Реклама нижнего белья: блондинка в кружевном чём-то, декольте на пол-экрана, улыбка в тридцать два. Билборд накренился, подсветка мигала — один диод из десяти ещё жил, и блондинка то появлялась, то тонула в темноте, как привидение с силиконовым бюстом. Из-за билборда вышла женщина — голая по пояс, босая, в обрывках чего-то, что когда-то было юбкой. Двигалась она неправильно. Ноги — нормально, а руки волочились, словно не её; будто пришитые наспех, на живую нитку.
Дима включил первую. Бумер тронулся.
* * *
Он думал о метеорите. Все думали — потом, когда стало понятно. Когда какой-то вирусолог из Новосибирска — имя Дима не запомнил, бородатый мужик с ютуба, из тех, кого раньше звали фриками, — выложил ролик за день до того, как интернет лёг. Осколки. Минералы. Внутри — не оливин. Внутри — что-то, что оживало при температуре тела. Тридцать шесть и шесть. Человеческое тепло.
«Метеорит упал не зря», — сказал бородатый, и камера тряслась, и за окном у него что-то стучало в стекло, мерно, как метроном.
Наташка носила осколок на цепочке. На груди. При температуре тела.
Он увидел её на пятый день. Она стояла у подъезда — их подъезда, третий этаж, окна во двор. Стояла и смотрела вверх, на их окно. Лицо — её лицо, только серое, как газетная бумага. Осколок всё ещё висел на цепочке — маленький, тёмный, поблёскивал.
Он позвал. Она повернулась.
Глаза — не её. То, что было в глазах, — не она. Что-то чужое; что-то, что прилетело из-за чёрт знает каких звёзд и теперь смотрело на него через Наташкины зрачки, карие, которые он целовал, в которые смотрел тысячу раз, — и не узнавало его. Нет. Хуже. Узнавало — но не так, как узнают любимого человека. Так, как узнают еду.
Он убежал. Сел в бумер и уехал. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
#зомбиапокалипсис #Челябинск #метеорит #ночной_ужас #чёрный_бумер #постапокалипсис #Танцы_Минус #психологический_хоррор