— Посмотри на это. Нет, ты подойди ближе и посмотри. Я хочу, чтобы ты увидела это своими глазами, Юля. Это не просто небрежность, это — диверсия.
Станислав стоял посреди спальни, держа в вытянутой руке белоснежную рубашку. Он держал её двумя пальцами, словно это была не дорогая хлопковая вещь, а использованная салфетка, найденная в мусорном ведре. Утреннее солнце било в окно, безжалостно подсвечивая каждую пылинку в воздухе, и в этом жестком свете лицо мужа казалось высеченным из камня — холодным, надменным и полным брезгливости.
Юлия устало опустила тяжелую корзину с бельем на пол. Пластик глухо стукнул о ламинат. Она только что вернулась с ночной смены, в висках пульсировала тупая боль, а ноги гудели, словно налитые свинцом. Меньше всего ей сейчас хотелось участвовать в очередной лекции о высоком искусстве ведения быта, но выбора не было. В доме Станислава выбор был только у одного человека.
— Что не так, Стас? — спросила она, стараясь не смотреть на его поджатые губы. — Я погладила её вчера вечером. Отпарила воротничок, как ты просил.
— Как я просил? — Станислав издал короткий, лающий смешок. Он шагнул к ней, тыча рукавом рубашки ей в лицо. — Я просил идеальную геометрию, Юля. Я просил симметрию. А это что? Посмотри на манжету. Левая заглажена под углом девяносто градусов, а правая? Здесь же все девяносто два! Этот угол завален! Ты понимаешь, что это нарушает весь силуэт? Я надеваю пиджак, и рукав будет тянуть. Микроскопически, но будет.
— Стас, это два миллиметра ткани... — начала было Юлия, но он перебил её резким взмахом руки.
— В деталях кроется дьявол, дорогая моя. И судя по всему, в этом доме он поселился надолго. Ты мыслишь категориями "и так сойдет". Для тебя два миллиметра — это ерунда. Для тебя недосоленный суп — это норма. Пыль на плинтусе — естественная среда обитания. Но я — не ты. Мой мозг устроен иначе. Мне нужна чистота линий. Мне нужна гармония. Когда я вижу этот кривой манжет, у меня сбивается мыслительный процесс. Я не могу сосредоточиться на аналитике, когда на мне надета тряпка, поглаженная куриной лапой.
Юлия почувствовала, как к горлу подступает ком. Это было несправедливо. Она потратила сорок минут вчерашнего вечера, выглаживая его рубашки, пока он сидел в наушниках и "генерировал идеи".
— Я не прислуга, Станислав, — тихо сказала она. — Я тоже работаю. Я устаю. Если тебе нужны идеальные рубашки, может, стоит сдавать их в химчистку? Там профессиональное оборудование.
Лицо мужа исказилось, будто от зубной боли. Он медленно, с театральной аккуратностью повесил рубашку на спинку стула, снял очки и начал протирать их краем своего джемпера. Этот жест Юлия знала наизусть — он означал, что сейчас начнется настоящая проповедь.
— Химчистка... — протянул он, водружая очки обратно на нос. — Как типично для тебя. Спихнуть ответственность. Заплатить кому-то, лишь бы не напрягать свой ограниченный ум. Ты не понимаешь главного, Юля. Забота о муже — это не повинность. Это привилегия. Я создаю интеллектуальный продукт. Я пишу статьи, которые, возможно, через год будут цитировать на экономических форумах. Я — мозг этой семьи. А ты — тыл. Твоя задача — обеспечить мне условия. А ты даже с рубашкой справиться не можешь.
— Твой "интеллектуальный продукт" не оплачивает ипотеку уже полгода, — вырвалось у Юлии. Она пожалела об этом сразу же, увидев, как побелели костяшки пальцев мужа.
Станислав подошел к ней вплотную. Он был выше на голову, и сейчас использовал это преимущество сполна, нависая над ней, как падающая башня.
— Ах, вот мы и заговорили о деньгах, — прошептал он ледяным тоном. — Конечно. О чем еще может говорить мещанка? Тебя волнуют только цифры в квитанциях. Ты не способна увидеть перспективу. Ты не понимаешь, что гению нужно время, чтобы его признали. Ван Гог умер в нищете, Юля. Но его картины стоят миллионы. А кто помнит жен его современников, которые пилили их за немытую посуду? Никто. Ты — пыль, Юля. Обычная офисная пыль.
Он презрительно оглядел её с ног до головы: её домашние легинсы, растянутую футболку, собранные в небрежный пучок волосы.
— Посмотри на себя. Ты же запустила себя окончательно. Ты ходишь по дому как привидение. У тебя в глазах — пустота. Ни одной мысли, кроме скидок в супермаркете. И ты смеешь упрекать меня? Меня, человека, который ночами не спит, пытаясь найти решение глобальных проблем?
— Я просто хочу, чтобы ты ценил то, что я делаю, — голос Юлии дрогнул, но слез не было. Слёзы высохли еще год назад.
— Ценить что? — Станислав рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. — То, что ты перевела продукты на ужин? Или то, что ты испортила мне настроение с утра пораньше своей криворукостью? Ты — ноль без палочки, Юля. Ты должна быть благодарна, что я вообще живу с тобой. Что я терплю твою ограниченность. Другой на моем месте давно бы нашел себе музу, вдохновительницу. А я трачу жизнь на то, чтобы объяснить элементарные вещи тупой курице.
Слова упали в тишину комнаты тяжело и гулко. "Тупая курица". Он произнес это так обыденно, словно констатировал факт, что небо голубое, а трава зеленая.
— Что ты сказал? — переспросила Юлия, чувствуя, как внутри неё что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, который долгие годы сдерживал напор высокого напряжения.
— Я сказал: тупая курица, — повторил Станислав, глядя ей прямо в глаза с вызовом. — Только курица может не понимать, как важен внешний вид для статусного мужчины. Только курица может не так сложить мои рубашки, зная, как это меня бесит. А теперь извини, у меня нет времени на этот базарный скандал. Меня ждут великие дела. А ты... перегладь всё. И чтобы к обеду ни единой складки.
Он развернулся на пятках, подхватил со стола свой планшет и, гордо вскинув подбородок, направился к выходу из спальни. Его спина выражала абсолютную уверенность в собственной правоте и безнаказанности. Он был королем, который только что отчитал нерадивую служанку и теперь удалялся в тронный зал.
Дверь кабинета захлопнулась. Щелкнул замок — он всегда запирался, чтобы "бытовые звуки" не мешали полету его мысли. Юлия осталась стоять посреди спальни, глядя на злополучную рубашку. Внутри неё больше не было обиды. Там поднималась холодная, расчетливая ярость, и она была куда опаснее любых истерик.
За закрытой дверью кабинета царил искусственный полумрак, разбавляемый лишь агрессивным неоновым свечением системного блока. Станислав сидел в своем анатомическом кресле, которое стоило как подержанная иномарка, и чувствовал себя капитаном межгалактического крейсера. На огромном изогнутом мониторе пестрели графики, открытые вкладки браузера и окна мессенджеров. Он надел массивные наушники с активным шумоподавлением, окончательно отсекая себя от пошлого внешнего мира, где существовали недосоленные супы, кривые воротнички и глупые женщины.
Он уже забыл о скандале. Для него эта вспышка была не более чем досадной помехой, вроде назойливой мухи, которую он прихлопнул газетой фактов и логики. Он был уверен, что Юля сейчас, как обычно, тихо плачет на кухне, жалея себя, а через час придет с виноватым видом и чашкой чая, чтобы заслужить прощение. Так было всегда. Это был привычный ритуал подтверждения его доминирования.
Станислав открыл форум по макроэкономике и принялся строчить разгромный комментарий под статьей известного аналитика. Пальцы летали по механической клавиатуре с громким, ритмичным цоканьем. Каждый удар по клавише приносил ему почти физическое наслаждение. Здесь, в сети, он был богом. Здесь его слушали, его боялись, с ним не смели спорить о неглаженных рубашках.
Тем временем на кухне стояла тишина. Но это была не та тишина, на которую рассчитывал Станислав. Юлия не плакала. Она сидела на табуретке, глядя в одну точку на стене, где висел календарь с дурацкими котятами — подарок свекрови. Её глаза были сухими, а дыхание — ровным и глубоким. Внутри неё происходила странная химическая реакция: боль, которая еще пять минут назад жгла грудь раскаленным железом, вдруг остыла и превратилась в ледяную прозрачную ясность.
«Тупая курица». Эти слова крутились в голове не как оскорбление, а как диагноз их отношениям. Она вспомнила, как три месяца назад отдала всю свою годовую премию, чтобы купить ему эту новую видеокарту. Он тогда сказал, что это «инвестиция в будущее». Она ходила в старых сапогах, которые протекали, а он сидел за машиной стоимостью в полмиллиона рублей и называл её примитивной.
Юлия медленно встала. Она подошла к раковине, открыла воду, но тут же закрыла. Ей не хотелось пить. Ей хотелось действовать. Она вдруг осознала, что все эти годы жила в королевстве кривых зеркал, где её забота называлась навязчивостью, её усталость — ленью, а её любовь — обязанностью обслуживающего персонала.
— Значит, курица... — прошептала она, и её голос прозвучал в пустой кухне пугающе твердо. — Хорошо. Пусть будет курица. Но ты забыл, Стас, что даже курица может клюнуть в глаз, если её загнать в угол.
Она вышла в коридор. Взгляд скользнул по идеальному порядку, который она поддерживала ценой своего сна и нервов. Каждая вещь на своем месте. Кроме одной. В углу, за обувной полкой, валялась тяжелая цельнометаллическая гантель на пять килограммов. Станислав купил пару таких год назад, заявив, что начнет качать бицепсы, чтобы «соответствовать своему интеллектуальному уровню физически». Естественно, его энтузиазма хватило ровно на два дня. С тех пор гантели просто собирали пыль, о которую он тоже, кстати, регулярно спотыкался языком, но никогда не убирал сам.
Юлия наклонилась и взяла гантель. Холодный металл, покрытый тонким слоем шершавого пластика, приятно оттянул руку. Тяжесть была успокаивающей. Реальной. Это был не абстрактный «интеллектуальный продукт», это был весомый аргумент физического мира.
Она взвесила снаряд в руке, перехватила его поудобнее. В этот момент она не думала о последствиях. Не думала, где будет ночевать сегодня. Не думала о том, что скажет мама. В её голове была только одна цель — источник его высокомерия. Тот самый алтарь, которому он приносил в жертву их семью. Его компьютер.
Юлия медленно пошла по коридору к закрытой двери кабинета. Она шла не крадучись, но и не топая. Её шаги были мягкими, хищными. Она чувствовала себя не жертвой домашнего тирана, а карающим мечом правосудия. Страх исчез. На его месте пульсировал холодный, расчетливый гнев.
Подойдя к двери, она на секунду замерла. Из-за тонкой перегородки доносилось приглушенное бурчание — Станислав, видимо, разговаривал сам с собой или записывал голосовое сообщение, комментируя чью-то глупость.
— ...абсолютно бездарный подход к анализу рынка, коллеги. Вы смотрите на верхушку айсберга, в то время как я вижу структуру основания... — донесся его самодовольный голос.
Юлия усмехнулась. Он даже не заперся. Он настолько был уверен в своей безопасности, в своей неприкосновенности, что даже не повернул щеколду. Зачем запираться от мебели? От тупой курицы, которая знает свое место?
Она положила ладонь на дверную ручку. Металл был теплым. Сердце в груди ударило один раз — сильно, гулко, отдаваясь в висках. Это была точка невозврата. Как только она откроет эту дверь, прежняя жизнь закончится. Не будет больше упреков про рубашки, не будет унизительных лекций, не будет этого липкого чувства собственной неполноценности. Будет хаос. Но хаос — это тоже свобода.
— Я покажу тебе структуру основания, — прошептала Юлия одними губами.
Она резко нажала на ручку и толкнула дверь.
Кабинет встретил её спертым воздухом, запахом нагретого пластика и кофе. Станислав сидел к ней спиной, в своих огромных наушниках, полностью поглощенный экраном. Он даже не шелохнулся. Он не слышал, как открылась дверь. Он пребывал в полной уверенности, что весь мир вращается вокруг его персоны, и никто не посмеет нарушить его покой без разрешения.
Юлия сделала шаг внутрь. Гантель в её руке казалась продолжением её собственной ярости. Она видела его затылок, его расслабленные плечи, видела, как он лениво потягивает остывший кофе, не отрываясь от монитора. Вся его поза выражала абсолютное, непрошибаемое пренебрежение ко всему живому, что находилось за пределами его цифрового мирка.
Она подошла ближе. Теперь она стояла прямо за его спиной. На экране мелькали графики и чаты. Он печатал: «Большинство людей не способны к критическому мышлению, это стадо...».
Юлия набрала в грудь воздуха. Ей не нужно было его внимание. Ей нужно было, чтобы он запомнил этот момент навсегда. Она перехватила гантель обеими руками, поднимая её на уровень плеча. Взгляд её зафиксировался на светящемся, дорогом, изогнутом мониторе, который стоил больше, чем всё её самоуважение за последние пять лет.
— Стас, — позвала она громко, перекрывая даже шумоподавление его наушников.
Он дернулся, начал поворачивать голову, снимая один наушник, лицо его уже кривилось в привычной гримасе раздражения.
— Я же просил не меш...
Договорить он не успел.
Глухой, влажный хруст прозвучал неестественно громко в тесном пространстве кабинета. Гантель, описав короткую дугу, врубилась точно в центр изогнутого экрана. Дорогостоящая матрица не выдержала встречи с грубой реальностью: по поверхности мгновенно разбежалась паутина трещин, изображение дернулось, пошло ядовито-зелеными полосами и погасло, оставив лишь черный, мертвый провал в пластиковой рамке. Осколки защитного покрытия брызнули на стол, зацокали по клавиатуре и упали на колени ошалевшего Станислава.
— Ты... Ты что?! — взвизгнул он, отшатываясь вместе с креслом так резко, что колесики прочертили черные полосы на ламинате. — Ты с ума сошла?! Это же монитор! Четыре К! Ты хоть понимаешь, сколько он стоит?!
Юлия не ответила. Она даже не посмотрела на него. Её лицо оставалось пугающе спокойным, сосредоточенным, как у хирурга во время сложной операции. Она перехватила гантель поудобнее, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, и с размаху опустила её на край стола, где стоял второй, вспомогательный монитор.
Удар. Звон разбитого пластика. Монитор жалобно хрустнул и опрокинулся навзничь, повиснув на проводах, как подстреленная птица.
— Стой! Прекрати немедленно! — Станислав вскочил с кресла, но тут же вжался спиной в книжный шкаф, когда Юлия повернулась в его сторону. В её глазах не было безумия, в них был холодный расчет, и это пугало его до дрожи в коленях. — Юля, это техника! Это мои инструменты! Ты уничтожаешь мою работу!
— Твоя работа? — переспросила она безжизненным голосом. — Ах да. Аналитика. Сейчас мы проанализируем внутренности твоего системного блока.
Она шагнула к огромному, светящемуся всеми цветами радуги корпусу компьютера, который стоял на полу и гудел, как маленькая электростанция. Прозрачная боковая крышка из закаленного стекла позволяла видеть вращающиеся кулеры и мигающие диоды видеокарты — гордости Станислава.
— Нет! Не смей! — заорал он, делая попытку броситься к ней и перехватить руку. — Только не системник! Там данные! Там всё! Юля, я тебя придушу!
Юлия резко вскинула руку с гантелью, замахиваясь не на компьютер, а в сторону мужа. Станислав, который секунду назад был готов защищать своё имущество грудью, мгновенно сдулся. Инстинкт самосохранения оказался сильнее любви к железу. Он шарахнулся в сторону, споткнулся о собственное кресло и с жалким оханьем повалился на диван, прикрывая голову руками.
— Не трогай меня! Психопатка! — заверещал он из своего укрытия. — Я вызову санитаров! Ты больная!
— Сиди тихо, — бросила она, не повышая голоса. — Ты же хотел тишины для работы? Сейчас будет очень тихо.
Она развернулась к системному блоку. Первый удар пришелся в стеклянную панель. Каленое стекло не треснуло — оно взорвалось тысячами мелких кубиков, осыпавшись на пол сверкающим дождем. Внутри утробы компьютера что-то заискрило. Кулеры продолжали натужно гудеть, пытаясь охладить уже обреченную систему.
Юлия начала методично, раз за разом, опускать пятикилограммовый снаряд внутрь корпуса. Скрежет металла о металл, хруст текстолита, треск ломающихся лопастей вентиляторов — эти звуки наполнили комнату жуткой симфонией разрушения. Она била прицельно: по видеокарте, по материнской плате, по блоку питания.
— Моя видеокарта... — простонал Станислав с дивана, глядя на это варварство широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Он выглядел жалким: вжавшийся в подушки, поджавший ноги, с перекошенным от страха лицом. Куда делся тот надменный интеллектуал, что час назад рассуждал о геометрии рубашек? — Юля, это же двести тысяч... Мы кредит за неё еще не закрыли! Что ты наделала?!
— Кредит на мне, Стас, — ответила она, выдирая с корнем искрящийся провод питания. Компьютер наконец затих. Неоновая подсветка погасла. — Я его закрою. А ты — свободен.
Она выпрямилась, тяжело дыша. На лбу выступили капельки пота, волосы выбились из пучка, но она чувствовала себя великолепно. Словно с каждым ударом из неё выходила черная жижа накопившихся за эти годы обид.
Взгляд Юлии упал на стол. Там оставалась механическая клавиатура с подсветкой, которую Станислав чистил специальной кисточкой каждые два дня. Она сгребла её левой рукой, швырнула на пол и с силой, вкладывая весь вес тела, опустила сверху гантель. Клавиши брызнули в разные стороны, как выбитые зубы. Пластиковый корпус треснул пополам.
Комната напоминала поле битвы. Повсюду валялись осколки стекла, куски пластика, обрывки проводов. В воздухе висел едкий запах паленой электроники и озона. Посреди этого хаоса стояла Юлия с гантелью в руке, похожая на античную богиню возмездия, спустившуюся в панельную многоэтажку.
Станислав всё ещё сидел на диване, боясь пошевелиться. Он переводил взгляд с руин своего «алтаря» на жену, и в его взгляде смешивались ненависть и животный страх. Он привык считать её мебелью, удобной функцией, которая подает еду и стирает носки. Он никогда не думал, что функция может взбунтоваться и уничтожить смысл его существования.
— Ты... ты чудовище, — просипел он, когда звон в ушах немного стих. — Ты уничтожила всё. Ты понимаешь, что ты натворила? Это же вандализм! Это... это преступление против интеллекта!
Юлия медленно повернулась к нему. Она опустила гантель, но не выпустила её из рук. Металлический снаряд глухо стукнул о пол, но остался в её пальцах.
— Интеллекта? — переспросила она, делая шаг к дивану. Станислав вжался в спинку так сильно, что кожаная обивка заскрипела. — Где он, твой интеллект, Стас? Я вижу только груду железа, за которой прятался закомплексованный мальчик. Ты годами внушал мне, что я ничтожество. Что я тупая. Что я гожусь только на то, чтобы обслуживать твою гениальность. А теперь посмотри на себя.
Она подошла вплотную. Станислав зажмурился, ожидая удара, но удара не последовало. Юлия просто смотрела на него сверху вниз, с брезгливостью, с которой обычно смотрят на раздавленного таракана.
— Ты сидишь тут, трясешься за свои игрушки, пока твоя жена, «тупая курица», разносит твой мир в щепки. И ты ничего не можешь сделать. Ты даже встать боишься. Какой же ты гений, Стас? Ты просто паразит.
— Убирайся, — прошептал он, не открывая глаз. Губы его тряслись. — Убирайся из моего дома. Я тебя видеть не хочу. Ты всё разрушила.
— Твоего дома? — Юлия горько усмехнулась. Она разжала пальцы, и гантель с грохотом упала на пол, прямо на останки клавиатуры, окончательно превращая их в крошево. Станислав вздрогнул всем телом. — Нет, Стас. Это не твой дом. Это была наша квартира, за которую платила я. Но теперь это просто стены. И ты останешься в них один. Со своими осколками.
Она перешагнула через кучу мусора, бывшую когда-то системным блоком, и направилась к выходу из кабинета. Ей нужно было собрать вещи. Минимум вещей. Только самое необходимое, чтобы не тащить запах этого места в новую жизнь.
Станислав, поняв, что физическая расправа ему больше не грозит, открыл глаза. Он увидел спину уходящей жены и разруху вокруг. Его лицо исказилось злобной гримасой. Страх отступил, уступая место бессильной ярости и желанию ударить словом, раз уж кулаками он не мог.
— Ну и вали! — крикнул он ей вслед, голос его сорвался на фальцет. — Кому ты нужна?! Истеричка! Ты мне еще заплатишь за каждый винтик! Ты будешь умолять меня принять тебя обратно, когда поймешь, что ты никто без меня!
Юлия остановилась в дверях. Но не обернулась. Она просто выпрямила спину и пошла дальше, в спальню, где лежал чемодан. Этот крик уже не мог её задеть. Он был не страшнее лая моськи из подворотни. Самое страшное уже случилось — она увидела истинное лицо своего мужа, и это лицо оказалось пустышкой.
Звук застегивающейся молнии на чемодане прозвучал в тишине спальни как выстрел контрольного в голову умирающим отношениям. Юлия не металась, не сбрасывала вещи в кучу. Она укладывала только то, что покупала сама: джинсы, свитеры, белье, старый ноутбук, который Станислав называл «калькулятором». Платья, которые он заставлял её носить на редкие выходы «в свет», чтобы соответствовать его выдуманному статусу, остались висеть в шкафу ровным строем, как пластиковые манекены.
Она чувствовала пугающую легкость. Словно гравитация в этой квартире перестала действовать на неё лично. Пять лет она пыталась заполнить собой пустоту этого дома, отогреть его холодные углы, угодить человеку, который считал её чем-то средним между мультиваркой и роботом-пылесосом. Теперь она забирала себя обратно. Всю, без остатка.
Станислав появился в дверном проеме, когда она уже надевала пальто. Он сменил тактику. Страх, который заставил его вжаться в диван, уступил место привычному ядовитому сарказму. Ему нужно было восстановить контроль, хотя бы вербально. Он стоял, скрестив руки на груди, стараясь не смотреть в сторону своего разгромленного кабинета, откуда тянуло гарью.
— Ну и куда ты собралась? — спросил он, кривя губы. — К маме в хрущевку? Назад, в родное болото? Давай, давай. Там тебе и место. Среди ковров на стенах и запаха жареного лука. Ты же не создана для высокой жизни, Юля. Я пытался тебя вытащить, облагородить, привить вкус... Но, видимо, гены пальцем не раздавишь.
Юлия поправила шарф перед зеркалом. Она видела в отражении не забитую домохозяйку с потухшим взглядом, а незнакомую, жесткую женщину. Эта женщина ей нравилась.
— Я иду туда, где мне не нужно отчитываться за каждый вздох, — спокойно ответила она, берясь за ручку чемодана. — И где рубашки можно складывать хоть комком, если мне так захочется.
— Ой, только не надо этого пафоса, — фыркнул Станислав, но в его голосе проскользнула истеричная нотка. — Ты вернешься. Через неделю приползешь. Деньги кончатся, гордость сдуется, и ты поймешь, что никому не нужна в свои тридцать с хвостом. Кому ты нужна, кроме меня? Я тебя создал! Без меня ты — ноль!
Он загородил ей проход, пытаясь использовать свой рост как аргумент. Раньше это срабатывало. Раньше она бы сжалась, начала оправдываться, искать примирения. Но сейчас она видела перед собой не мужа, не мужчину, а просто препятствие. Досадную помеху на пути к выходу.
Юлия остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд её был таким тяжелым и пустым, что Станислав невольно отступил на шаг, освобождая дорогу.
— Ты так ничего и не понял, Стас, — сказала она тихо. — Ты думаешь, проблема в деньгах? Или в том, что мне есть куда пойти? Проблема в том, что ты пустышка. Раздутая, самовлюбленная пустышка.
— Что?! — задохнулся он от возмущения, лицо его пошло красными пятнами. — Да как ты смеешь! Я — интеллектуал! Я — будущее этой страны! А ты устроила погром из-за какой-то тряпки! Ты — психопатка! Истеричка!
Юлия поставила чемодан на пол. Она сделала глубокий вдох, собирая в кулак всю ту боль, что копилась годами, и, наконец, выпустила её наружу. Её голос зазвенел сталью, отражаясь от стен прихожей, от идеально чистых зеркал, от всей этой лживой, глянцевой жизни.
— Ты назвал меня тупой курицей только потому, что я не так сложила твои рубашки! А сам ты гений непризнанный? Когда я начала крушить твой компьютер, тебе стало не до смеха? Я разнесла твое рабочее место, чтобы ты запомнил: я не прислуга! Развод! — крикнула жена на мужа так, что он отшатнулся и ударился спиной о вешалку.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как кирпичи. «Развод». Это слово прозвучало не как угроза, а как приговор, не подлежащий обжалованию.
Станислав открыл рот, чтобы что-то ответить, чтобы ужалить её побольнее, придумать какую-то гадость про её внешность или ум, но не смог выдавить ни звука. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. Не разбитого компьютера, нет. А того факта, что привычный, удобный мир, где он был царем и богом, только что рухнул окончательно. Ему придется самому платить за квартиру. Самому готовить. Самому стирать эти чертовы рубашки.
— Ключи на тумбочке, — бросила Юлия, подхватывая чемодан. — Замок я не закрываю. Сам справишься. Интеллектуально.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за ней закрылась не с грохотом, не с вызовом, а с сухим, безразличным щелчком. Этот звук был страшнее любого скандала. Он означал абсолютный конец.
Станислав остался один в прихожей. Тишина квартиры, которая раньше была для него условием комфортной работы, теперь давила на уши. Из кабинета доносился запах горелого пластика — запах его поражения. Он медленно сполз по стене на пол, прямо на идеально чистый ламинат, который натирала Юлия.
— Ну и вали... — пробормотал он в пустоту, но голос его дрожал и срывался. — Сама приползешь. Куда ты денешься...
Он сидел на полу, обхватив колени руками, как маленький обиженный ребенок. В животе предательски заурчало — время обеда давно прошло, а запаха еды из кухни не доносилось. Холодильник был полон продуктов, но они были сырыми. Картошку надо было чистить, мясо — жарить.
Станислав посмотрел на свои руки — холеные, с тонкими пальцами, привыкшими только к клавиатуре. Потом перевел взгляд на закрытую дверь, за которой исчезла его «тупая курица». И впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно. Не за монитор. А за то, что он остался наедине с самым невыносимым человеком на свете — с самим собой. И в этой звенящей тишине разрушенной квартиры ему некого было больше оскорблять, чтобы почувствовать себя значимым. Его величие ушло вместе с женщиной, которая тащила его на своем горбу.
Он поправил очки, которые запотели от его сбившегося дыхания, и громко, жалобно шмыгнул носом в пустой коридор. Гений остался один на руинах своего выдуманного царства…