— Твоя тетка из деревни приехала торговать на рынке и привезла с собой баулы с картошкой и соленьями! И ты разрешил ей складировать это всё у нас в квартире?! Тут воняет как в овощехранилище! А сама она где? В ванной? Моется моим дорогим шампунем? Выкидывай эти мешки немедленно, я не собираюсь спать в амбаре! — возмущалась жена, споткнувшись о сетку с луком посреди комнаты и едва не полетев носом в вешалку.
Вероника вцепилась в рукав домашней рубашки мужа, который стоял в дверном проеме кухни с виноватым, но в то же время упрямым видом. Он напоминал школьника, притащившего домой лишайного щенка, только вместо щенка в их узкой прихожей громоздилась баррикада из клетчатых «челночных» сумок, грязных мешков и картонных коробок, перемотанных коричневым скотчем.
В нос бил густой, почти осязаемый запах сырой земли, прелой капусты и чего-то кислого, напоминающего уксус вперемешку с застарелым потом. Этот амбре моментально перечеркнул тонкий аромат дорогого диффузора с пачули, который Вероника покупала специально для прихожей. Теперь здесь пахло не уютным домом, а сырым подвалом пятиэтажки, где прорвало канализацию.
— Тише ты, Ника, услышит же, неудобно, — зашипел Стас, опасливо косясь на плотно закрытую дверь ванной, из-за которой доносился шум льющейся воды и какое-то утробное фырканье. — Тетка Люба всего на пару дней. У неё на трассе «Газель» закипела, пока чинили, пока то да сё... Не оставлять же товар в машине на ночь, там район неспокойный, растащат.
— Какой товар, Стас? — Вероника брезгливо перешагнула через лужу грязной талой воды, натекшей с одного из баулов прямо на светлый ламинат. — Мы на пятом этаже живем! Ты это всё на горбу таскал? Ты в своем уме? Посмотри на пол! Это же грязь с поля, натуральный чернозем!
Она ткнула пальцем в жирный ком грязи, отвалившийся от сетки с морковью. Коричневая жижа уже успела впитаться в стык ламинатных досок. Вероника почувствовала, как внутри закипает холодная, злая ярость. Она весь день провела на ногах, разруливая проблемы в офисе, мечтала о горячем душе и тишине, а вместо этого попала на склад оптовой базы.
— Ну помою я, помою, чего ты завелась, — Стас попытался обнять жену, но та резко дернула плечом, сбрасывая его руку. — Она родня всё-таки. Женщина простая, деревенская, у них там сейчас сезон, каждая копейка на счету. Приехала на наш центральный рынок, место выбила. Ну не в хостел же ей идти с банками.
— С какими еще банками? — Вероника присмотрелась к одной из коробок. Сквозь мутный полиэтилен проглядывали трехлитровые баллоны с помидорами, мутными от рассола. — Стас, у нас квартира сорок пять квадратов! Ты забил коридор так, что я куртку снять не могу!
В этот момент шум воды в ванной стих. Щелкнул замок, и дверь распахнулась, выпустив в коридор клубы густого, влажного пара. Вместе с паром выплыла тетка Люба — монументальная женщина с красным, распаренным лицом и необъятной грудью, едва прикрытой старым махровым полотенцем Стаса, которое трещало на ней по швам.
— О, племянничек, водичка у вас — сказка! — прогудела она басом, вытирая мокрую голову вторым полотенцем — тем самым, лицевым, бежевым, которое Вероника покупала в комплекте к коврикам. — Напор хороший, горячая шпарит, не то что у нас в летнем душе. А это кто? Жена твоя, Вероника?
Тетка Люба уставилась на Веронику маленькими, цепкими глазками, в которых не читалось ни капли смущения. Она стояла посреди чужой квартиры, капая водой на мешки с картошкой, и чувствовала себя абсолютной хозяйкой положения.
— Здрасьте, — буркнула Вероника, не в силах оторвать взгляд от своего полотенца, на котором теперь красовались пятна от, видимо, плохо смытой туши или краски для волос. — Вы бы оделись, Любовь... как вас по отчеству?
— Да просто тетка Люба зови, чего уж там церемонии разводить, чай не на приеме у губернатора, — хохотнула женщина, и её живот колыхнулся. — А одеться я сейчас оденусь, халат только найду в сумке. Стасик, ты мою сумку с личными вещами куда сунул? Ту, синюю, с оторванной ручкой?
— Вон она, внизу лежит, под капустой, — махнул рукой Стас, стараясь не смотреть на полуголую родственницу.
— Ох, етить твою налево, ну ты и сложил! — Тетка Люба наклонилась, демонстрируя Веронике необъятные тылы, обтянутые застиранными трусами, и принялась с остервенением дергать нижнюю сумку. Пирамида из мешков опасно покачнулась.
— Осторожно! — вскрикнула Вероника, видя, как верхняя коробка с банками кренится прямо на зеркальный шкаф-купе.
— Не боись, не стеклянная! — гаркнула тетка, рывком выдергивая свою поклажу. Гора овощей с глухим, тяжелым звуком осела, и одна из картофелин, выскочив из прорехи в сетке, покатилась по полу, оставляя грязный след, пока не ударилась о ногу Вероники.
Вероника стояла, прижатая к входной двери, в пальто, в сапогах, с сумкой в руках, и понимала, что пройти дальше она физически не может. Проход был завален. Чтобы попасть в комнату или на кухню, нужно было перелезать через эти баррикады.
— Вы что, издеваетесь? — тихо спросила она, глядя то на мужа, то на его тетку, которая уже деловито рылась в недрах своего баула, выуживая оттуда засаленный байковый халат. — Стас, убери это. Сейчас же. Освободи проход.
— Да куда я уберу, Ник? В комнате и так места мало, а на балкон нельзя — там заморозки обещали, картошка померзнет, сладкая станет. Кто ж её сладкую купит? — заныл Стас. — Потерпи немного, завтра она часть на рынок увезет.
— Да не увезу я завтра всё, ты чего городишь? — вмешалась тетка Люба, натягивая халат. — Завтра только точку обустрою, дай бог пару мешков продам. Неделю торговать буду, не меньше. У меня план — тонну скинуть до покрова. А ты, девка, чего встала как истукан? Разувайся да проходи, не натоптано у нас. Хотя... — она кинула взгляд на грязные разводы на полу. — Стасик, тряпку дай, подотру за собой, а то твоя фифа сейчас в обморок упадет от капли грязи.
Слово «фифа» прозвучало не как шутка, а как диагноз. Тетка выпрямилась, запахнула халат и посмотрела на Веронику с тяжелым, оценивающим прищуром рыночной торговки, которая привыкла обвешивать покупателей и скандалить с администрацией.
— Я не фифа, — ледяным тоном произнесла Вероника, чувствуя, как от запаха чеснока начинает мутить. — Я хозяйка этой квартиры. И я требую, чтобы этот свинарник был ликвидирован.
— Ишь ты, требует она, — хмыкнула тетка Люба, протискиваясь мимо Вероники в сторону кухни и бесцеремонно задевая её плечом. — Свинарник у неё. Еда это, дуреха. Картошечка, лучок, свои, натуральные, без нитратов. Люди за такое деньги платят, а она нос воротит. Стас, иди чайник ставь, я пирогов привезла с ливером, сейчас ужинать будем. А то жена твоя тощая, небось, кроме травы ничего и не жрет.
Вероника осталась стоять в прихожей. Она смотрела на удаляющуюся спину родственницы, на горы мешков, на грязный картофель у своих ног, и понимала, что это только начало. Настоящий кошмар ждал её там, за поворотом коридора.
Вероника, стараясь не дышать носом, кое-как стянула сапоги, балансируя на одной ноге, потому что поставить вторую было попросту некуда — каждый сантиметр пола оккупировали мешки. Она перешагнула через очередную коробку, чувствуя, как хрустит под чулком рассыпавшаяся земля, и направилась на кухню. Ей нужен был стакан воды. Холодной, ледяной воды, чтобы остудить тот пожар, который разгорался в груди.
Но кухня встретила её не спасительной прохладой и блеском хромированных поверхностей, а душным, тяжелым духом жареного ливера и лука. Этот запах висел в воздухе плотной пеленой, въедаясь в волосы и одежду. Вероника замерла на пороге, не веря своим глазам. Её кухня, её гордость, её идеально спланированное пространство в стиле хай-тек, превратилась в цех по переработке сельхозпродукции.
Посреди стола, бесцеремонно отодвинув в сторону вазу с сухими цветами, громоздились ржавые механические весы с гирьками — такие, какие обычно стоят на уличных развалах. Рядом с ними лежала гора помятых полиэтиленовых пакетов, испачканных чем-то бурым, и развернутая промасленная газета, на которой лежали те самые пироги. Жирные пятна от газеты уже расползлись по белой скатерти, которую Вероника привезла из Италии.
— О, явилась, хозяйка! — прогудела тетка Люба, не оборачиваясь. Она стояла у раковины, засучив рукава халата, и с остервенением терла что-то под струей воды. — Садись, пока горячие. Ливер свежий, сегодня утром кабанчика кололи у соседей, я потроха и выкупила за бесценок.
Вероника перевела взгляд на раковину и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. В её мойке из искусственного камня, в этой белоснежной чаше, плавала черная жижа. Тетка мыла морковь. Сотни грязных, корявых корнеплодов. Брызги земли летели во все стороны — на фартук из закаленного стекла, на столешницу, на шторы. Но самое страшное было в руках у родственницы.
— Что это? — тихо спросила Вероника, указывая дрожащим пальцем на губку в руках тетки. — Чем вы моете морковь?
— Да чем попало, тем и мою, — отмахнулась Люба, продолжая наяривать корнеплод. — Губка какая-то лежала у крана, мягкая, удобная. Грязь хорошо отходит. Товарный вид, девка, это главное. Мытую морковь городские дураки берут на десять рублей дороже.
— Это специальная губка для тефлона! — голос Вероники сорвался на визг. — Она стоит пятьсот рублей! Вы трете ею землю?!
— Ой, не голоси, — тетка швырнула порыжевшую, убитую губку в мыльную пену. — Подумаешь, цаца какая. Пятьсот рублей за кусок поролона? Ну ты и транжира. У нас в сельпо такие по три рубля ведро. Садись лучше поешь, а то тощая, как вобла сушеная. Мужику баба справная нужна, чтоб было за что ухватиться, а не набор костей.
Вероника перевела взгляд в угол кухни. Там, сиротливо прижавшись к стене, стояла её любимая кофемашина — серебристая красавица, варившая идеальный капучино. Теперь она была задвинута за огромный мешок с репчатым луком, с которого сыпалась золотистая шелуха, забиваясь в вентиляционные отверстия дорогого прибора. На поддоне для чашек лежала грязная тряпка.
— Стас, — Вероника повернулась к мужу. Он сидел на табуретке в углу, зажатый между холодильником и сеткой с капустой, и меланхолично жевал пирожок, стараясь стать невидимым. — Ты это видел? Ты позволил ей устроить здесь... это?
— Ника, ну Любовь Ивановна просто готовит товар к завтрашнему дню, — прошамкал Стас с набитым ртом, виновато пряча глаза. — Мы потом всё уберем. Честно. Я сам помою раковину. Ну что ты начинаешь, нормально же сидим.
— Нормально?! — Вероника подошла к столу и брезгливо двумя пальцами приподняла край испоганенной скатерти. — На скатерти жир! На полу земля! Моя кофемашина завалена луком! Стас, это моя кухня! Я не для того выплачивала кредит за ремонт два года, чтобы твоя тетка мыла здесь свои грязные корнеплоды!
Тетка Люба выключила воду, вытерла руки о бока халата и медленно повернулась. Её лицо налилось темной, тяжелой краской.
— Твоя кухня, значит? — протянула она зловеще. — А муж твой тут кто? Приживалка? Или он права голоса не имеет? Я к родному племяннику приехала, не к чужим людям. Привезла натурпродукт, витамины! Вы ж тут в городе одну химию жрете. Я в холодильник заглянула — плакать хочется! Два йогурта просроченных и пучок травы какой-то вялой. Вы чем питаетесь? Святым духом?
Она подошла к столу, с грохотом отодвинула весы и плюхнулась на стул, который жалобно скрипнул под её весом.
— Я, между прочим, о вас забочусь, — продолжила она, хватая очередной пирожок жирными пальцами. — Картошки вам мешок оставлю, огурцов соленых банку. А ты нос воротишь. «Губка за пятьсот рублей»... Тьфу! Лучше б детей нарожала, чем губки покупать. Вон, у Стасика глаза голодные, мужика кормить надо мясом, а не твоими смузи-шмузи.
— Не смейте меня учить! — Веронику затрясло. — И не смейте трогать мои продукты! Вы открывали мой холодильник?
— А где мне сало хранить? В кармане? — искренне удивилась тетка. — Конечно, открывала. Выкинула я твой сыр плесневелый, всё равно испортился, вонял уже. И полку нижнюю освободила под творог, там у тебя всё равно одни бутылки с водой стояли.
— Вы выбросили мой дорблю?! — Вероника почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Это дорогой сыр с плесенью! Это деликатес!
— Говно это, а не деликатес, — отрезала Люба. — Людей травите только. Скажи спасибо, что я порядок навела. Стас, налей-ка мне чаю, только кружку дай нормальную, а не эти наперстки, из которых вы пьете.
Стас послушно вскочил, суетливо достал из шкафчика большую пивную кружку, которую Вероника прятала в глубине полки, и плеснул туда заварки.
— Ника, сядь, успокойся, — просипел он, пытаясь погладить жену по руке. — Ну выкинула и выкинула, я тебе новый куплю. Завтра же куплю. Давай не будем ссориться при гостье.
— Гостье? — Вероника отдернула руку. — Гости ведут себя прилично. Гости не превращают чужой дом в свинарник. Гости не выбрасывают вещи хозяев!
Она посмотрела на пол. В щелях между плиткой керамогранита, который она выбирала неделю, ездя по всем строительным магазинам города, застряла черная грязь. На глянцевом фасаде гарнитура темнел жирный отпечаток пальца. Воздух был пропитан запахом чужого, грубого, бесцеремонного вторжения.
— Я иду в душ, — сказала она глухо, чувствуя, что если останется здесь еще на минуту, то просто начнет швырять эти проклятые пироги в стену. — А когда я выйду, Стас, ты начнешь убирать. И если я увижу хоть одну крошку земли на столе...
Она резко развернулась и вышла из кухни, спиной чувствуя тяжелый, насмешливый взгляд тетки Любы и слыша её громкий шепот:
— Истеричка она у тебя, Стасик. Ой, истеричка. Не поротая баба — беда в доме. Ничего, я тут поживу, я её уму-разуму научу, как хозяйство вести надо. А то ишь, сыр с плесенью ей жалко...
Вероника стиснула зубы так, что заболели скулы, и направилась к ванной. Она надеялась, что хотя бы там, в своей приватной зоне, она сможет найти убежище. Как же она ошибалась.
Вероника захлопнула за собой дверь ванной и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках. Здесь, в этом маленьком кафельном оазисе, она надеялась найти хоть каплю покоя, смыть с себя липкое ощущение базарной площади. Но покой был уничтожен и здесь.
Зеркало над раковиной было забрызгано мыльной пеной. На полочке, где обычно в строгом порядке стояли её баночки с кремами и сыворотками, царил хаос. Дорогой японский шампунь для восстановления волос — тот самый, который она заказывала через байера и берегла для особых случаев, — лежал на боку с открытой крышкой. Перламутровая густая жидкость медленно стекала в раковину, смешиваясь с грязной водой.
Вероника шагнула вперед и заглянула в стоящий на полу пластиковый таз. В густой, ароматной пене, пахнущей сакурой и деньгами, отмокали гигантские шерстяные носки грязно-серого цвета.
— Господи... — выдохнула она, чувствуя, как к глазам подступают злые, бессильные слезы. — Она стирает носки моим шампунем за четыре тысячи...
В углу, на бортике акриловой ванны, валялась её бритва. Лезвие было забито черными жесткими волосами. Веронику передернуло от брезгливости. Это было не просто нарушение границ, это было осквернение. Её дом, её крепость, каждый уголок которой она любовно обустраивала, был захвачен варварами, не знающими ни стыда, ни элементарных правил гигиены.
Она не стала включать воду. Мыться в этой ванне сейчас казалось немыслимым — сначала её нужно было продезинфицировать хлоркой, желательно дважды. Вероника схватила с вешалки чистое полотенце, но тут же отшвырнула его — оно пахло сырым табаком. Видимо, тетка курила прямо здесь, в вытяжку, пока принимала душ.
Нужно было переодеться. Снять это пальто, в котором она чувствовала себя закованной в броню, надеть домашний костюм и выставить этих людей вон. Плевать на родственные связи. Плевать на вежливость.
Вероника вышла из ванной и, стараясь не смотреть в сторону кухни, откуда доносился чавкающий смех тетки Любы и звон посуды, направилась в спальню. Дверь в комнату была приоткрыта, хотя Вероника точно помнила, что утром закрывала её плотно.
В спальне царил полумрак. Шторы блэкаут были плотно задернуты. Вероника щелкнула выключателем, и свет люстры озарил картину, от которой у неё подкосились ноги.
Спальня больше не была спальней. Это был филиал овощехранилища.
Вдоль стены, под туалетным столиком с косметикой, стояли трехлитровые банки с белесыми огурцами. На пушистом прикроватном коврике громоздились картонные коробки с яблоками, источающие приторно-сладкий, душный аромат увядания. Но самое страшное было на кровати.
На её широкой кровати с ортопедическим матрасом, застеленной покрывалом из натурального шелка цвета слоновой кости, лежала гора верхней одежды. Старая, засаленная телогрейка, пропитанная запахом солярки и пота. Какой-то брезентовый плащ, покрытый пятнами грязи. Вязаная шаль, в которой, казалось, жила колония моли.
— Нет... — прошептала Вероника, делая шаг назад. — Этого не может быть.
— О, ты уже тут? — за спиной возник Стас. Он попытался протиснуться в комнату, но зацепился ногой за ящик с яблоками и едва не упал. — Ника, ты только не ругайся. Тетя Люба сказала, что на балконе холодно, а в коридоре жарко, батареи шпарят. А здесь, если шторы закрыть и окно на микропроветривание, — самый оптимальный климат. Картошке темнота нужна, иначе она зеленеет, яд накапливает...
— Яд? — переспросила Вероника неестественно спокойным голосом, глядя на грязную телогрейку, брошенную прямо на её подушку. — Стас, на моей кровати лежит телогрейка. Грязная, вонючая телогрейка.
— Ну места не было в прихожей, вешалка упала под тяжестью, мы временно сюда кинули, — затараторил муж, бегая глазами по комнате и не зная, куда деть руки. — Мы сейчас уберем. Честно. Вот прям щас.
— Временно? — Вероника подошла к кровати. Она взяла телогрейку двумя пальцами, словно это был дохлый крысенок, и подняла её. На шелковом покрывале осталось темное, маслянистое пятно. — Ты видишь это, Стас? Ты видишь?!
— Отстирается, Ника! Ну что ты трагедию делаешь из пятна! — взмолился Стас. — Это просто одежда, она рабочая, тетка в ней товар грузила...
— Рабочая одежда, в которой грузили товар, лежит на моей подушке! — заорала Вероника так, что стекла в рамах задребезжали. — Ты пустил эту хабалку в нашу спальню! Ты позволил ей устроить склад здесь! Ты совсем перестал меня уважать? Ты хоть на секунду подумал, что я тоже здесь живу?!
На крик в дверях появилась сама виновница торжества. Тетка Люба стояла, подбоченившись, с недоеденным пирогом в руке, и смотрела на Веронику как на умалишенную.
— Чего разоралась-то, психованная? — пробасила она, пережевывая кусок теста. — Ну положили фуфайку, не на пол же кидать, она денег стоит. Покрывало твое гладкое, скользкое, ничего ему не сделается. А картошке покой нужен и темнота. У вас в зале телевизор орет, свет горит, а здесь тихо. Я тут и сама прилягу, пожалуй, у вас диван в зале неудобный, жесткий, а мне спину ломит после дороги.
— Вы... здесь... приляжете? — Вероника выронила телогрейку на пол. Внутри у неё что-то оборвалось. Словно лопнула тугая струна, которая держала её в рамках приличия, воспитания и интеллигентности. — На мою кровать?
— А чего такого? — искренне удивилась Люба. — Мы со Стасиком, помню, когда он малой был, на одной печке спали. Родня мы или не родня? Постели мне чего-нибудь попроще, простынку старую, я неприхотливая. А вы молодые, на диванчике в зале перекантуетесь, дело молодое, хи-хи...
Стас зажмурился, словно ожидая удара. И удар последовал. Вероника схватила коробку с яблоками и с силой перевернула её. Яблоки — красные, желтые, побитые, сморщенные — лавиной хлынули на пол, раскатываясь по всей комнате, ударяясь о плинтуса и ножки мебели.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнула тетка Люба, бросаясь спасать урожай. — Это ж антоновка! Да я за неё триста рублей кило просить буду!
— Вон! — рявкнула Вероника, и голос её звучал страшно, низко, почти по-звериному. — Вон отсюда! Забирай свою антоновку, свои грязные носки, свои банки, свою вонючую фуфайку и уматывай!
— Стас! — завопила тетка, ползая на четвереньках и собирая яблоки в подол халата. — Ты видишь, что твоя стерва делает? Она ж порчу на продукты наведет! Уйми бабу свою!
— Стас, если через пять минут в этой квартире останется хоть один мешок или хоть один её дух, я вызову не полицию, я вызову грузчиков, и они выкинут всё это в мусорный бак вместе с ней! — Вероника схватила банку с огурцами и с угрожающим видом подняла её над головой. — Считаю до трех!
— Ника, поставь банку! — Стас побледнел до синевы. — Разобьешь!
— Один! — Вероника сделала шаг к тетке, которая, кряхтя, пыталась подняться с колен.
— Ты больная! Тебе лечиться надо! — зашипела Люба, пятясь к выходу. — Да чтобы я еще раз к вам приехала! Да ноги моей здесь не будет! Стас, ты мужик или тряпка? Помоги мне собрать!
— Два! — Вероника замахнулась банкой. Рассол внутри вспенился, мутные огурцы стукнулись о стекло.
— Собираемся, тетя Люба, собираемся! — в панике закричал Стас, хватая телогрейку с пола и кидая её в тетку. — Быстрее! Она сейчас реально кинет! У неё бывает!
— Прокляну! — визжала тетка, отступая в коридор под напором надвигающейся на неё Вероники. — Всю семью прокляну! Урожая вовек не видать! Пустоцвет будет!
— Три! — Вероника швырнула банку. Но не в тетку, а на пол, в проход между спальней и коридором. Стекло взорвалось с оглушительным звоном. Соленый рассол брызнул во все стороны, заливая обои, ламинат и ноги Стаса. Запахло укропом и катастрофой.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь хрустом стекла под ботинками. Стас и тетка Люба замерли, глядя на лужу с плавающими огурцами.
— Я не шучу, — прошептала Вероника, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, в глазах горел холодный огонь безумия. — У вас десять минут, чтобы освободить помещение. Время пошло.
Она развернулась, подошла к кровати, рывком сдернула испорченное шелковое покрывало и швырнула его в кучу яблок. Больше она ничего говорить не собиралась. Теперь говорили только действия. Жесткие, бесповоротные действия.
Десять минут, отпущенные Вероникой, растянулись в бесконечный, тягучий кошмар, наполненный пыхтением, шарканьем и глухой, ненавидящей руганью. Квартира превратилась в зону боевых действий при отступлении армии мародеров. Никакой жалости не осталось, только холодное, брезгливое желание очистить территорию, выжечь эту скверну каленым железом.
— Живее, Стас, живее! — Вероника стояла в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Она не помогала. Она была надзирателем. — Не волочи мешок по ламинату, подними его! Ты царапаешь пол!
Стас, красный как рак, с вздувшимися на лбу венами, рывком поднял тяжеленный баул с картошкой. Его майка на спине промокла насквозь и потемнела от пота. Он бросил на жену взгляд, полный такой чистой, незамутненной ненависти, какой она не видела за все пять лет брака.
— Довольна? — прохрипел он, сгибаясь под тяжестью «натурпродукта». — Ты довольна, стерва? Родную тетку на улицу, в ночь... Как собаку.
— Собаки не гадят там, где едят, и не воруют шампуни, — отрезала Вероника, даже не моргнув. — Неси к лифту. И возвращайся за банками. Если хоть одна банка останется здесь через пять минут, я спущу её в мусоропровод. Вместе с твоими вещами.
Тетка Люба металась по кухне, сгребая свое имущество с пугающей скоростью. Она уже не кричала. Она шипела, как пробитое колесо, выплевывая проклятия сквозь сжатые зубы. Вероника видела, как родственница, пакуя грязные весы в пакет, нарочно смахнула со стола солонку. Керамическая грибочек разлетелся вдребезги, соль рассыпалась по полу, смешиваясь с землей и крошками.
— На счастье! — злорадно гаркнула Люба, наступая грязным сапогом прямо в белую горку соли и с хрустом размазывая её по плитке. — Чтоб тебе, девка, пусто было. Чтоб ты этой солью подавилась. Гордая больно, да? Богатая? Смотри, как бы жизнь тебя раком не поставила, как меня на грядке. Приползешь еще за картошечкой, да поздно будет.
Она схватила со стула свою сумку с личными вещами, ту самую, с оторванной ручкой, и с силой пихнула Веронику плечом, проходя мимо. Вероника пошатнулась, ударившись локтем о косяк, но промолчала. Боль только отрезвляла.
В коридоре образовалась пробка. Стас пытался вытащить огромную коробку с банками, которая застряла между обувницей и стеной. Картон рвался, стекло внутри угрожающе звякало.
— Да дай сюда, безрукий! — рявкнула тетка, отталкивая племянника. — Всю жизнь ты тюфяком был, тюфяком и остался. Баба тобой вертит как хочет, а ты и рад стелиться. Тьфу! Смотреть противно. Не мужик, а мокрая тряпка.
Она подхватила коробку с такой силой, что картон треснул, и одна банка с помидорами выскользнула, глухо ударившись о коврик. Не разбилась, но покатилась к ногам Вероники, оставляя за собой липкий след рассола, сочащегося из-под крышки.
— Забирайте. Всё. До. Последней. Крошки, — чеканила Вероника, пинком отправляя банку обратно к хозяевам.
Когда последний мешок был выдворен на лестничную площадку, тетка Люба остановилась в дверях. Она была похожа на взъерошенную, злобную птицу в своей драной телогрейке, поверх которой был накинут цветастый платок.
— Ноги моей здесь больше не будет, — сказала она тихо, и от этого голоса у Вероники по спине пробежал холодок. — Живите тут в своем аквариуме. Грызитесь. Только знай, Стасик, мать узнает. Всё узнает. Как ты родную кровь на лестницу выставил ради этой городской фифы. Отрезанный ты ломоть теперь. Нет у тебя больше родни.
Она смачно, с оттяжкой плюнула на порог квартиры — прямо на дорогой коврик с надписью «Welcome». Густой плевок шлепнулся на ворс, поставив жирную точку в визите.
— Пошла вон, — выдохнула Вероника и с силой захлопнула дверь перед носом родственницы, едва не прищемив той подол юбки.
Щелкнул замок. Два оборота. Еще два оборота на верхний.
В квартире наступила тишина. Но это была не та благословенная тишина, о которой мечтала Вероника. Это была тишина после взрыва, когда в ушах еще стоит звон, а воздух пропитан гарью разрушения.
Вероника прислонилась спиной к двери и сползла на пол, закрыв лицо руками. Её трясло. Адреналин отступал, оставляя место опустошению и физической тошноте.
Стас стоял посреди коридора. Он был жалок и страшен одновременно. В грязной майке, в трениках, испачканных землей и рассолом, он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. От него несло потом, луком и унижением. Он смотрел на жену, сидящую на полу, и в его глазах не было ни сочувствия, ни раскаяния. Только глухая, тупая злоба загнанного зверя.
— Ну что? — спросил он хрипло, вытирая мокрый лоб грязным запястьем. — Победила? Выгнала? Героиня.
— Убери это, — Вероника убрала руки от лица и кивнула на плевок на коврике. — И вымой пол. Весь пол, Стас. С хлоркой.
— Сама мой, — бросил он, переступая через её ноги и направляясь в комнату. — Тебе воняет — ты и мой. Я устал. Я только что десять мешков картошки на горбу перетаскал, потому что моей жене шлея под хвост попала.
— Куда ты пошел? — Вероника вскочила, чувствуя, как новая волна ярости поднимается в груди. — Ты не ляжешь в постель в таком виде! Ты грязный! Ты воняешь этой проклятой базой!
Стас остановился, не оборачиваясь. Его плечи опустились.
— Да пошла ты, — сказал он ровно, без крика. — Я спать буду на диване. В той самой комнате, где воняет. Потому что это теперь единственное место в доме, где меня не пилят. И знаешь что, Вероника? Картошка-то выветрится. А вот то, что ты сегодня устроила... это не отмоется.
Он зашел в гостиную и с силой, так, что посыпалась штукатурка, хлопнул дверью.
Вероника осталась одна в разгромленной прихожей. Вокруг царил хаос: грязные разводы на полу, лужа рассола у входа, раздавленная соль на кухне, запах пота и дешевого табака. Она смотрела на закрытую дверь гостиной и понимала, что только что они вынесли из квартиры не только мешки с луком. Они вынесли что-то куда более важное, что-то, что связывало их эти годы.
Она взяла тряпку. Ей предстояло отмывать этот свинарник всю ночь. Одной. В квартире, которая стала идеально чистой, но совершенно чужой. Скандал закончился, но война только началась, и в этой войне пленных брать никто не собирался. Вероника опустила тряпку в ведро, и вода мгновенно стала черной…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ