След чужих духов на его воротнике
Екатерина Андреевна толкнула дверь.
Тишина дома обняла её холодом.
Снег с плеч осыпался на пол бесшумными хлопьями.
Пиджак мужа висел криво, словно пьяный.
Она протянула руку — машинально, привычно.
Пальцы наткнулись на что-то твёрдое.
Билет.
Два места.
Театр.
Дата — вчера.
Рядом, завёрнутый в шёлковый платок цвета слоновой кости, флакончик.
Она открыла его одним движением.
Запах хлынул наружу — густой, бархатный, чужой до тошноты.
Словно ядовитый цветок расцвёл прямо в горле.
Сердце не закричало.
Оно лишь сжалось, точно кулак в перчатке.
Долго, мучительно.
Закат, пробивавшийся сквозь штору, золотил паркет тонкой полосой.
Пылинки кружились в луче, точно мёртвые бабочки над погасшим пламенем.
Остановившись посреди спальни, Екатерина вдыхала этот запах снова и снова.
Будто хотела отравиться им до конца.
Чтобы уже не осталось места для надежды.
Она опустилась на кровать.
Колени подогнулись сами.
Воспоминания полезли из тьмы, жадные, цепкие.
Тогда, в первую их весну, черёмуха стояла белым облаком над рекой.
Лепестки падали на воду — медленно, торжественно, точно венчальные снежинки.
Дмитрий прижимал её ладонь к своей груди.
«Катюша, — шептал он, задыхаясь от счастья, — обещаю тебе вечность».
Она смеялась тогда — звонко, беззаботно.
Верила каждому слову.
Как верит ребёнок в то, что небо никогда не упадёт.
Теперь река за окном лежала серая, мёртвая.
Лёд трескался под ветром, словно старая кожа.
А вечность оказалась короткой — всего двадцать лет.
Дверь хлопнула вечером.
Дмитрий вошёл, стряхивая снег с рукавов.
Увидел её глаза — и замер.
— Ты уже дома, — произнесла она ровно.
Слишком ровно.
Он кивнул.
Снял пальто.
Повесил рядом с её.
Привычка.
Последняя.
Екатерина подняла билет.
Протянула ему на раскрытой ладони.
— Объясни.
Молчание упало между ними тяжёлым покрывалом.
Дмитрий отвёл взгляд.
Кадык дёрнулся.
— Это… другая женщина.
Она мне нравится.
Очень.
Свеча на кухонном столе оплывала.
Тени плясали по стенам — кривые, уродливые.
— Ты её любишь? — спросила Екатерина тихо, почти ласково.
Он помедлил.
Долго.
— Я люблю тебя, Катя.
Но… я устал притворяться, что этого достаточно.
В ту секунду она услышала не его голос.
Услышала своё сердце — ясное, спокойное, неожиданно сильное.
Оно сказало:
«А я больше не устану».
Наутро дождь барабанил по стёклам кафе.
Через мокрое стекло она увидела его.
Дмитрий сидел за столиком напротив молодой женщины.
Та смеялась, запрокидывая голову.
Он смотрел на неё так, как когда-то смотрел на Екатерину.
Она не вошла.
Просто стояла и смотрела.
А потом набрала номер.
— Лариса.
Я видела их.
Голос подруги прорвался сквозь шум дождя.
— Больно?
Екатерина помолчала.
Прислушалась к себе.
— Уже нет.
Странно… но нет.
Дождь рисовал на асфальте разбитые зеркала.
Огни фонарей дрожали в лужах, точно чьи-то потерянные слёзы.
Ночь пришла душная.
Екатерина сидела на полу у пустой кровати.
Перебирала старые письма.
«Моя единственная».
«Навсегда».
Слова казались теперь чужими монетами — стёртыми, ничего не стоящими.
Она поднялась.
Подошла к зеркалу.
Посмотрела прямо в глаза своему отражению.
— Ну здравствуй, — сказала она вслух.
Голос дрогнул.
Но не от слабости.
От внезапной нежности.
Утром Дмитрий пришёл.
Чемодан ждал у порога.
Он выглядел меньше, чем помнила она.
— Прости меня, — выдохнул он.
Екатерина покачала головой.
Медленно.
— Уходи.
Просто уходи.
Он кивнул.
Поднял вещи.
Оглянулся напоследок.
Она выдержала его взгляд.
Без упрёка.
Без мольбы.
Только с лёгкой, почти материнской грустью.
Дверь закрылась.
Щелчок замка отозвался в груди эхом — последним, чистым.
Рассвет ворвался в комнату розовым дыханием.
Екатерина распахнула окно настежь.
Ветер принёс запах мокрой коры, талого снега, пробуждающейся земли.
Она подошла к столу.
Достала лист бумаги.
Написала одно-единственное предложение.
«Я проснулась».
Сложила.
Спрятала в ящик.
Потом открыла томик Есенина.
Прочла шёпотом:
«Не жалею, не зову, не плачу…
Всё пройдёт, как с белых яблонь дым».
Улыбнулась — себе, впервые по-настоящему.
Улыбка вышла тихой, светлой, почти детской.
Город за окном дышал.
А она наконец начала дышать вместе с ним.