Я выключила конфорку и положила половник на стол. Не на подставку — прямо на скатерть, чтобы остался красный след от свекольного сока.
— Всё, Галина Петровна. Варите сами.
Свекровь замерла с открытым ртом. Муж поднял голову от телефона — кажется, впервые за вечер.
— Лен, ты чего?
Я молча сняла фартук, повесила на спинку стула и пошла в спальню. Руки дрожали — не от злости, от того, что наконец-то решилась.
Началось всё три часа назад, когда я вернулась с работы. Свекровь уже сидела на кухне — приехала «ненадолго», как всегда без предупреждения. Сергей пустил её своим ключом, пока меня не было.
— Леночка, я суп сварю, — сказала она, даже не здороваясь. — Вижу, у вас в холодильнике опять пусто.
В холодильнике лежали курица, овощи для салата и сыр. Но для Галины Петровны это всегда «пусто», если нет трёх сортов колбасы и майонеза ведром.
— Спасибо, я сама приготовлю, — я старалась говорить спокойно. — Хотела как раз борщ.
— Борщ? — она прищурилась. — Ну давай, давай, посмотрю, как ты это делаешь.
Надо было сразу сказать «нет». Но я устала после смены, хотелось просто поесть и лечь. Думала: ну посмотрит — и что с того?
Я достала свеклу, капусту, картошку. Поставила кастрюлю с мясом. Свекровь села напротив и начала комментировать каждое движение.
— Ты мясо не промыла как следует.
— Промыла.
— Я бы на твоём месте ещё раз.
Я промыла ещё раз.
— Свеклу надо отдельно варить, а не сырую кидать.
— Я кладу сырую, мне так нравится.
— Неправильно нравится.
Сергей сидел в зале, смотрел какое-то шоу. Я слышала, как он смеялся — громко, искренне. Будто на кухне всё в порядке.
Когда я начала резать капусту, свекровь встала и подошла вплотную.
— Слишком крупно. Надо тоньше.
— Галина Петровна, я всегда так режу.
— Вот поэтому у тебя и получается не борщ, а непонятно что.
Я сжала нож. Сосчитала до пяти. Продолжила резать — так же, как резала.
— Ты вообще умеешь готовить? — она вздохнула, будто я её смертельно утомила. — Серёжа, наверное, на работе нормально питается, раз дома такое ест.
Вот тут что-то щёлкнуло внутри.
Я готовлю каждый день. После восьми часов в офисе прихожу и готовлю, потому что Сергей «не умеет» и «устал». Я придумываю меню, покупаю продукты, слежу, чтобы в доме всегда было что поесть. И это «непонятно что»?
— Лук не так жаришь, — свекровь уже заглядывала в сковороду. — Надо на медленном огне, а ты как на пожаре всё делаешь.
— Я делаю так, как мне удобно.
— Удобно — не значит правильно.
Я убавила огонь. Не потому, что согласилась, а чтобы она заткнулась хоть на минуту.
Но она не заткнулась.
— Морковь слишком крупная. Чеснок рано добавила. Лаврушку много. Соль не та.
Соль не та. Обычная поваренная соль — не та.
Я помешивала борщ и думала: почему я терплю это? Почему стою тут и слушаю, как меня учат готовить еду для моей собственной семьи? Почему Сергей сидит в соседней комнате и делает вид, что ничего не происходит?
— Ты его неправильно варишь, — свекровь покачала головой. — В жизни не ела такого борща, который бы получался по-твоему.
И тогда я выключила плиту.
Тишина была оглушительной. Даже телевизор в зале будто затих.
— Ты чего делаешь? — свекровь шагнула ко мне. — Он же не готов!
— Варите сами, — я услышала свой голос — ровный, почти безразличный. — Раз я не умею.
Дальше помню как в тумане: половник на столе, красное пятно на белой скатерти, лицо Сергея — растерянное, виноватое, но молчаливое. Он так и не сказал ни слова. Просто смотрел, как я ухожу.
Я легла на кровать поверх одеяла и уставилась в потолок. Из кухни доносились голоса — сначала громкие, потом всё тише. Хлопнула входная дверь. Свекровь уехала.
Сергей вошёл минут через двадцать.
— Она расстроилась, — сказал он. — Хотела помочь.
— Помочь, — я не повернула головы. — Всё, что она сказала за два часа, — что я делаю неправильно.
— Ну она же не специально. Просто привыкла по-своему.
— А ты привык молчать.
Он сел на край кровати.
— Лен, ну не надо из мухи слона. Подумаешь, поучила немного. Мама такая, ей важно чувствовать, что она нужна.
— Ей важно чувствовать, что она главная, — я наконец посмотрела на него. — А тебе важно не вступаться за жену.
— Я не хочу ссор в семье.
— Семья — это я и ты, Серёж. А не ты и твоя мама.
Он молчал. Потом тихо спросил:
— И что теперь?
— Не знаю, — я правда не знала. — Но я больше не буду делать вид, что всё нормально.
Он ушёл. Я слышала, как он разогревает себе что-то в микроволновке. Борщ так и остался на плите — недоваренный, неправильный, мой.
Утром я встала раньше него, оделась и вышла из дома. Поехала к подруге — просто посидеть, выпить кофе, поговорить. Вернулась вечером. Сергей был дома, на кухне пахло жареной картошкой.
— Приготовил сам, — сказал он, кивнув на сковороду. — Получилось так себе, но съедобно.
Я молча взяла тарелку.
Мы ели молча. Потом он положил вилку и посмотрел на меня.
— Я позвонил маме. Сказал, чтобы предупреждала, когда хочет приехать. И чтобы не лезла на кухню.
Я подняла глаза.
— Правда?
— Правда. Она обиделась, но я сказал.
Это было что-то. Не всё, что мне нужно было услышать, но что-то.
— Спасибо, — я произнесла это тихо, и он кивнул.
Мы доели в тишине — не напряжённой, а почти нормальной. Я не знала, изменится ли что-то по-настоящему. Не знала, научится ли он защищать меня, когда нужно. Но я знала точно: я больше не выношу кастрюли с плиты, когда мне говорят, что я всё делаю неправильно.
Красное пятно на скатерти я так и не отстирала до конца. Осталось бледное, почти незаметное, но я вижу его каждый раз. И это нормально — пусть будет напоминанием.