Я стояла в дверях палаты и слышала каждое слово.
— Квартиру оформим на Настю, — говорила мама. — Там два подхода: через нотариуса или дарственную. Нотариус дороже, но надёжнее.
— А Лена? — голос сестры был тихим, почти виноватым.
— Лена справится. Она всегда справлялась.
Я прислонилась к стене. Холодный кафель продавил тонкую ткань блузки. В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладковатым, больничным. Медсестра прошла мимо, каблуки цокали — раз, два, три, — потом тишина.
Квартира была трёхкомнатной, в центре. Папа купил её в девяносто седьмом, когда цены ещё не взлетели. Я помнила, как мы с Настей бегали по пустым комнатам, голоса гулко отражались от стен, и мама кричала: «Не шумите, соседи внизу!» Хотя внизу ещё никто не жил.
Настя была младше на пять лет. Когда родилась, я уже читала, а она долго не говорила. Мама водила её по врачам, а я сидела в коридорах и рисовала. Врачи говорили: задержка развития, логопед, терпение. Настя заговорила в четыре года, сразу предложениями, будто наверстывала.
Я зашла в палату. Мама лежала под тонким одеялом, лицо серое, под глазами синяки. Настя сидела на стуле у окна, в руках телефон. Увидела меня — вздрогнула.
— Лен, привет, — мама попыталась улыбнуться. — Ты рано сегодня.
— Да, вырвалась. — Я поставила пакет с фруктами на тумбочку. — Как самочувствие?
— Получше. Говорят, через неделю выпишут.
Настя молчала, смотрела в телефон. Я села на второй стул, жёсткий, с продавленным сиденьем.
— Я слышала ваш разговор, — сказала я.
Мама закрыла глаза.
— Лена, это не так, как ты подумала.
— А как?
— Настя... ей нужна поддержка. Ты же знаешь.
Я знала. Настя училась в институте пять лет вместо четырёх, потому что два экзамена пересдавала трижды. Потом работала в трёх местах, нигде не задержалась. Сейчас сидела дома, искала себя. Маме было пятьдесят восемь, пенсия через два года, а Настя всё искала.
— Мам, я тебе сколько переводила на лечение?
— Лена, при чём тут это?
— Сто двадцать тысяч за три месяца. Анализы, консультации, лекарства. Настя ни копейки не дала.
— У неё нет денег!
— У неё нет работы. Это разные вещи.
Настя встала, телефон упал на пол. Подняла, сунула в карман.
— Я пойду, — бросила она и вышла.
Мама открыла глаза, посмотрела на меня. В этом взгляде было всё: усталость, вина, какая-то безнадёжная любовь.
— Ты не понимаешь, — сказала она. — Ты сильная. Ты замуж вышла, работаешь, квартира своя. А Настя...
— Настя взрослая. Ей двадцать восемь.
— Она не такая, как ты.
Я встала, подошла к окну. Внизу, на скамейке, сидела Настя, курила. Мама не знала, что она курит. Или знала, но делала вид.
— Значит, я получу ничего, — сказала я, не оборачиваясь.
— Я не хотела так... Просто подумала, что тебе не нужно. У тебя есть всё.
Я повернулась.
— Мам, а ты спросила? Может, мне нужно. Может, я хочу, чтобы мои дети получили хоть что-то от бабушки. Или я должна молчать, потому что справляюсь?
Мама заплакала. Тихо, почти беззвучно, слёзы текли по серым щекам. Я не подошла, не обняла. Стояла у окна и смотрела, как Настя затушила сигарету и достала новую.
— Ты меня наказываешь за то, что я не облажалась, — сказала я. — За то, что выучилась, работаю, не сижу на твоей шее.
— Это не наказание...
— А что?
Она не ответила.
Я забрала пакет с фруктами и вышла. В коридоре было пусто, только дальше кто-то стонал за закрытой дверью. Я шла быстро, каблуки стучали, эхо повторяло шаги. На выходе увидела Настю. Она стояла у автомата с кофе, нажимала кнопки.
— Лена, подожди, — окликнула она.
Я остановилась.
— Я не просила, — сказала Настя. — Это мама сама решила.
— Но ты не отказалась.
— А зачем? Мне правда нужно. У тебя муж, деньги, квартира. У меня ничего нет.
— У тебя есть ноги, руки, голова. Работай.
— Легко тебе говорить. Ты всегда была умной, успешной. А я... я всегда была дурой рядом с тобой.
Автомат загудел, выдал стаканчик. Настя взяла его, обожгла пальцы, выругалась.
— Я не виновата, что ты такая, — сказала я. — И мама не виновата. Ты сама выбрала ничего не делать.
— Не делать? Я пыталась! Сколько раз пыталась! Но у меня не получается, как у тебя. Не все могут быть сильными.
— Сильной я стала, потому что пришлось. Потому что никто не дарил мне квартиры.
Настя отпила кофе, поморщилась.
— Значит, ты обиделась. Совсем обиделась?
Я посмотрела на неё. Глаза красные, волосы растрёпанные, на губах облезла помада. Моя младшая сестра, которую я учила читать, которой заплетала косички, покупала первый телефон на свои деньги.
— Не обиделась, — сказала я. — Поняла.
— Что поняла?
— Что справляться — это проклятие. Потому что когда ты справляешься, все думают, что тебе ничего не нужно.
Я вышла на улицу. Было холодно, ветер трепал полы пальто. Села в машину, завела мотор. Телефон завибрировал — сообщение от мужа: «Задержишься?»
«Нет, еду», — написала я.
Дома пахло жареным луком. Муж готовил плов, дети делали уроки на кухне. Старшая, Вика, подняла голову:
— Мам, как бабушка?
— Нормально. Скоро выпишут.
— А мы поедем к ней?
— Поедем.
Вика кивнула и вернулась к тетради. Я прошла в комнату, села на кровать. В шкафу висели вещи, на полке стояли книги, на стене — фотография: я с мамой и Настей, нам тогда было восемь и три. Настя плачет, я обнимаю её, мама смеётся.
Телефон снова завибрировал. Мама: «Прости. Я не хотела тебя обидеть».
Я не ответила. Положила телефон на тумбочку и легла. Потолок был белым, ровным. Где-то капала вода — наверное, кран в ванной. Надо починить.
Через два дня мама позвонила. Сказала, что передумала. Что разделит квартиру поровну или продаст и даст деньги нам обеим. Я поблагодарила и сказала: «Не надо, мам. Отдай Насте».
— Но ты же...
— Я справлюсь. Правда.
Мама замолчала, потом тихо спросила:
— Ты простила меня?
— Не знаю, — ответила я честно. — Наверное, нет. Но это ничего не меняет.
Повесила трубку. Муж стоял в дверях, смотрел.
— Всё нормально? — спросил он.
— Да, — сказала я. — Всё как всегда.
Он кивнул и ушёл. А я осталась сидеть у окна и смотреть, как за стеклом медленно темнеет небо. Где-то там, в больнице, мама лежит и думает, что сделала правильно. Где-то там Настя получит квартиру и, может быть, наконец найдёт себя. А я буду справляться. Как всегда.