Утюг тяжело скользил по рубашке, оставляя за собой ровную горячую дорожку. Пар тонкой струйкой поднимался вверх, и Алена на мгновение зажмурилась — от этого шипения и запаха влажной ткани у нее всегда начинала болеть голова. Но она гладила уже восемь лет, почти каждый день, и давно привыкла не замечать боли.
За окном хрущевки на пятом этаже догорал серый ноябрьский вечер. В стекла бились голые ветки старого тополя, и от каждого порыва ветра в комнатах начинало сквозить. Алена поправила сползающий с плеча старый шерстяной платок — бабушкин еще, теплый, с вытертой бахромой — и перевернула рубашку.
Муж любил, чтобы стрелки на рукавах были идеальными. Дима говорил: «Встречают по одежде, а у меня статус». Статус у него и правда был. Риелтор с именем, как он сам про себя любил повторять. В последние годы дела пошли в гору, он много ездил по дорогим объектам, встречался с важными людьми. А она сидела дома.
Алена отставила утюг и провела рукой по манжете. Пальцы были сухими, с облупившимся лаком на ногтях. Она уже и забыла, когда делала маникюр в салоне. Раньше, лет десять назад, когда они только познакомились, она работала администратором в стоматологии, следила за собой, красилась. Дима тогда был просто веселым парнем с «шестерки», без особых денег, но с шикарными планами на жизнь. Она влюбилась в его напор, в его веру в то, что он всего добьется. И ведь добился. Только вот ее саму в этой новой жизни места не осталось.
Из комнаты донеслись звуки телевизора. Димка уже пришел с работы, бросил в прихожей ботинки, даже не поставив их на полку, и теперь лежал на диване, щелкая пультом. Даже не зашел на кухню, не спросил, как дела. Хотя чего спрашивать? Дела у нее всегда одинаково: убрала, сварила, подала.
Алена вспомнила, как вчера он снова завел разговор про дом.
— Ты понимаешь, сколько мы на этом подняли? — говорил он, довольно потирая руки. — Твой бабкин сарай ушел за такую цену! Я же говорил, надо было продавать, пока не развалился.
Тот дом за городом достался Алене от бабушки по наследству пять лет назад. Материн дом, где прошло ее детство, с резными наличниками, с печкой, которую бабушка топила по-черному, с огромным садом, где росли антоновские яблоки. Димка тогда сразу загорелся: «Давай продадим, вложимся, раскрутимся!». Она сопротивлялась два года, а потом сдалась. Устала спорить, устала слышать, что она «не дает семье развиваться», что из-за ее сентиментальности они «сидят в этой дыре».
Дом продали месяц назад. И все деньги, конечно, легли на его счет. «Для дела», как он сказал. Обещал купить квартиру в центре, ближе к хорошей гимназии для Светы. Но что-то не спешил.
Алена взяла следующую рубашку, свежую, из стопки. Господи, сколько их еще? И вдруг услышала шаркающие шаги дочери.
Света появилась в дверях кухни, заспанная, в длинной фланелевой пижаме с мишками. Волосы спутались, на щеке красный след от подушки.
— Мам, а папа пришел?
— Пришел, в комнате, — Алена кивнула в сторону зала.
Света помялась, поковыряла пальцем косяк. Потом подошла ближе, села на табуретку и уставилась в одну точку.
— Чего ты? — Алена отложила утюг, почувствовав неладное. — Случилось что?
— Мам, у меня телефон… — Света шмыгнула носом. — Он вообще перестал заряжаться. Совсем. Я в школе сегодня хотела позвонить, а он выключился и не включается. Все уже давно с айфонами ходят, а у меня этот древний…
Алена вздохнула. Телефон Свете достался от Димки, старый, еще года четыре назад он его сменил на новую модель. Работал кое-как, экран был разбит, но держался. До сегодняшнего дня держался.
— Подожди, папа придет с работы, поговори с ним, — тихо сказала Алена.
— Сама поговори, — буркнула Света. — Он на меня орет вечно. Скажи ты.
И ушла в свою комнату, хлопнув дверью.
Алена долго смотрела на закрытую дверь, потом перевела взгляд на рубашку. На белой ткани возле кармана расползалось желтоватое пятно от утюга. Она перегрела. Испортила.
— Черт, — выдохнула она и резко выдернула шнур из розетки.
Внутри все кипело. Наверное, впервые за последние годы кипело по-настоящему. Она отложила испорченную рубашку в сторону, прошла в коридор и остановилась напротив комнаты. Димка лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и смотрел какой-то боевик.
— Дима, — позвала она.
Он даже не обернулся.
— Дима, я с тобой говорю.
— Ну чего тебе? — недовольно отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.
— Свете нужен новый телефон. Старый сдох окончательно.
Он наконец повернул голову. Посмотрел на нее тяжелым взглядом, смерил с ног до головы.
— Чего?
— Телефон, говорю, нужен. Дочке. Учится она, ей общаться надо. У всех в классе есть, а она с развалиной ходит.
Димка сел на диване, поставил ноги на пол. Лицо его стало каменным.
— А деньги где? — спросил он жестко.
— У тебя деньги. Ты же дом продал. Ты обещал…
— Я обещал! — перебил он. — Я вам обещал, я и решаю. На шару живете тут, ничего не делаете, только тратить умеете. Я пашу как лошадь, а вы…
— Кто не делает? — Алена почувствовала, как внутри закипает злость. Она старалась держать себя в руках годами, сглатывала обиды, молчала. Но сегодня почему-то не получалось. — Я не делаю? Я в этой квартире убираю, стираю, готовлю, за дочерью смотрю, твоих друзей принимаю, когда ты их приводишь, и все молча! Я восемь лет молчу, Дим!
Он встал, подошел к ней вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и усталостью, но в глазах была только злость.
— Ты сидишь у меня на шее! — рявкнул он. — Квартира моя, деньги мои, все мое! Ты без меня никто! Без меня ты в подворотне с протянутой рукой стоять будешь! Я тебя из грязи вытащил, из этой твоей общаги, а ты теперь мне условия ставишь?
Алена отступила на шаг. Слова резали, как ножом. Она вспомнила, как жила до него — в съемной комнате, да, небогато, но весело. Подруги, посиделки, работа, планы. А потом он появился, красивый, уверенный, и сказал: «Пойдешь за меня — всё у тебя будет». И она пошла. И вот она здесь, в халате, с утюгом в руках, и слушает, что она «никто».
Из своей комнаты выскочила Света, бледная, с мокрыми глазами.
— Папа, не надо! — крикнула она. — Не ори на маму!
— А ты вообще молчи! — заорал Димка на дочь. — Иди уроки учи! Я из-за вас двоих горбачусь, а вы… Телефон ей подавай! А ты, — он снова повернулся к Алене, — чтобы больше не возникала. Поняла?
Он прошел в прихожую, схватил свою куртку, потом вернулся на кухню, открыл ящик, где лежали документы и ключи. Достал оттуда кредитную карту — Алену, привязанную к его счету, которую она почти никогда не трогала, брала только на продукты по списку, который он сам составлял.
— На! — швырнул он карту на стол. Она глухо стукнула пластиком о клеенку. — Пользуйся, пока я добрый. Трать на свой гребаный телефон. Но учти, Алена, это последний раз.
Он ткнул в нее пальцем, почти касаясь лица.
— Будешь возникать еще хоть раз — выгоню. Вышвырну с вещами, и дочь здесь оставлю. Поняла? Жить негде, денег нет, работы нет, никого у тебя нет. Только я у тебя есть. Так что имей совесть, молчи в тряпочку и радуйся, что я тебя терплю.
Алена стояла ни жива ни мертва. Света всхлипывала в коридоре.
— И запомни, — Димка уже открывал входную дверь, но обернулся на пороге. Глаза его были злыми, холодными, чужими. — Захочется тебе жрать — приползешь ко мне. Сама. На коленях. И будешь просить. Как миленькая.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул замок. И стало тихо. Только ветер бился в стекла кухни, да где-то наверху, у соседей, заиграла музыка.
Алена медленно опустилась на табуретку, ту самую, на которой только что сидела дочь. Руки тряслись. Она посмотрела на карту, валяющуюся на столе. Потом перевела взгляд на испорченную рубашку, на утюг, на остывающий чайник.
Света подошла, обняла ее за плечи. Молча, просто прижалась щекой к маминой голове.
— Мамочка, не плачь, — прошептала она. — Не надо. Не надо к нему приползать никуда. Мы что-нибудь придумаем.
Но Алена не плакала. Слез не было. Была пустота и странное, ледяное спокойствие. Она гладила дочь по руке и смотрела в одну точку на стене, где старые обои чуть отошли от угла и висели некрасивым пузырем.
Она вдруг вспомнила бабушкин дом. Запах печеных яблок, скрип половиц на веранде, утренний туман над садом. И себя в этом саду — молодую, смелую, счастливую. Куда та девчонка делась? Когда она успела превратиться в тряпку, которую можно швырять словами и картами?
«Жрать захочешь — приползешь».
Она медленно повернула голову и посмотрела на дверь, за которую он вышел. В ушах все еще звучал его голос, злой и победный. Он был уверен, что победил. Что она никуда не денется. Что будет сидеть и бояться.
— Света, — тихо сказала Алена. — Иди к себе, дочка. Я сейчас приду.
Девочка неохотно отпустила ее и ушла, вытирая слезы рукавом пижамы.
Алена осталась одна на кухне. Взяла карту со стола, повертела в пальцах. Потом подошла к мусорному ведру, открыла крышку и бросила карту внутрь. Пластик глухо стукнул о пустую консервную банку.
— Посмотрим, кто к кому приползет, — прошептала она в тишину.
Она еще не знала, что будет делать. Не знала, что найдет в кармане его пиджака уже завтра утром. Не знала, какой секрет он так тщательно прячет. Но одно она знала точно: той тихой, покорной Алены, которая боялась сказать лишнее слово, больше нет.
Она выключила свет на кухне и пошла в комнату к дочери, чтобы посидеть с ней рядом, пока та не уснет. А за окном все так же бился в стекла голый тополь, и ветер выл в старой печной трубе, будто предупреждая о чем-то недобром, что уже стояло на пороге их маленькой, давно треснувшей по швам семьи.
Ночь Алена почти не спала. Лежала на своей половине широкой кровати, глядя в темный потолок, и слушала, как за стеной тихо посапывает Света. Димка так и не вернулся. Наверное, уехал к друзьям или снял номер в гостинице — с ним такое иногда случалось после крупных ссор. Возвращался он обычно через день-два, молчаливый, с каменным лицом, и жизнь входила в привычную колею до следующего взрыва.
Но сегодня почему-то не думалось о том, как он вернется. В голове крутилась только одна фраза: «Жрать захочешь — приползешь». Она врезалась в память, как гвоздь в доску, и от этого тупого, ноющего ощущения не получалось избавиться.
Под утро Алена задремала, и приснился ей странный сон. Будто стоит она в бабушкином саду, яблоки вокруг висят крупные, наливные, а сорвать не может — рука не поднимается. А за забором стоит Димка и смеется, и часы отцовские на его руке блестят на солнце. Те самые, старые, с потертым кожаным ремешком, которые отец никогда не снимал. Которые пропали после его смерти.
Алена проснулась резко, будто кто толкнул. Сердце колотилось где-то в горле. На часах было половина восьмого. За стеной зашумела вода — Света встала в душ.
Она полежала еще минуту, прогоняя остатки сна, потом поднялась и побрела на кухню варить кофе. Проходя мимо прихожей, споткнулась о Димкины ботинки, так и валявшиеся с вечера. Злость снова кольнула где-то под ребрами.
На кухне было светло и холодно. Батареи грели еле-еле, и Алена накинула поверх халата все тот же бабушкин платок. Заварила себе крепкий кофе, села к столу и тут же увидела на подоконнике Димкин пиджак. Тот самый, который она вчера собиралась гладить и который в суматохе так и остался висеть на спинке стула. Видимо, он его снял, когда вернулся, и бросил там.
Она хотела уже отвернуться, но взгляд зацепился за что-то белое, торчащее из внутреннего кармана. Алена машинально потянулась и вытащила сложенный в несколько раз листок. Это была квитанция. Обычная квитанция из ломбарда, с печатью и размытым отпечатком кассового аппарата.
Она развернула ее, вгляделась в цифры. Сумма была приличная, очень приличная. А напротив графы «Наименование товара» стояло: «Часы наручные, швейцарские, золото 585, мужские».
Алена перечитала три раза. Потом посмотрела на дату. Позавчера. Это было позавчера, когда он якобы ездил на сделку за город.
Что за часы? У Димки были хорошие часы, «Лонжин», он их купил года два назад, хвастался перед друзьями. Но золотые, швейцарские… У него таких не было. А вот у ее отца были. Старые, еще с советских времен, доставшиеся от какого-то дальнего родственника, работавшего в торгпредстве за границей. Папа их берег как зеницу ока, чистил специальной тряпочкой и надевал только по большим праздникам. Когда он умер, часы исчезли. Алена тогда обыскала всю квартиру, подумала, что, может быть, в больнице потерялись или кто-то из чужих взял, пока она в морге оформляла документы. Димка ее тогда успокаивал: «Да брось ты, старье это, ерунда». И она со временем забыла, смирилась.
А теперь эта квитанция.
Руки задрожали. Алена отхлебнула кофе, обожглась, поставила чашку. Мысли путались. Может быть, ошибка? Может быть, он купил где-то такие же? Но зачем тогда нести в ломбард то, что только что купил? И потом, откуда у него деньги на такие часы? Он каждую копейку на счету держит, даже ей на продукты выдает строго по списку.
Из ванной вышла Света, мокрая, с полотенцем на голове.
— Мам, ты чего такая бледная? — спросила она, заглядывая на кухню. — Не спала?
— Спала, дочка, — Алена быстро сунула квитанцию в карман халата. — Иди завтракай. Бутерброды будешь?
— Ага.
Света села за стол, намазала маслом хлеб, посыпала сахаром. Алена смотрела на дочь и видела себя в молодости — такие же темные волосы, такие же серые глаза. И вдруг подумала: а что она оставит Свете, кроме этой квартиры, которая даже не ее? Ничего. Даже бабушкиных часов не осталось. Димка все прибрал к рукам.
— Света, ты сегодня в школу к восьми? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ага, через полчаса выходить. А что?
— Так, ничего. Иди собирайся.
Когда за дочерью закрылась дверь, Алена снова вытащила квитанцию. Адрес ломбарда был указан мелким шрифтом внизу. Она знала этот район — недалеко от центра, рядом с рынком. Решение пришло само собой. Она быстро оделась, натянув старые джинсы, которые носила дома, и пуховик, купленный еще три года назад на распродаже. Взяла сумку, проверила, есть ли деньги. Было немного, тысячи три мелочью, которые она откладывала из продуктовых остатков за полгода. Димка проверял ее кошелек редко, но метко, поэтому приходилось прятать купюры в старых сапогах в шкафу.
Ломбард нашелся быстро. Неприметная дверь между мясным магазином и обувной мастерской, над входом тусклая вывеска. Алена толкнула дверь, вошла. Внутри пахло пылью и металлом. За стеклянной витриной сидела полная женщина лет пятидесяти с ярко накрашенными губами и читала журнал.
— Здравствуйте, — Алена подошла к окошку. — Я к вам по такому вопросу. Муж на днях часы сдавал, а квитанцию дома забыл. Я хотела уточнить, может, можно продублировать? Или хотя бы посмотреть, все ли правильно оформлено.
Женщина подняла на нее скучающий взгляд.
— Фамилия?
— Алена даже не знала, на чье имя оформлен залог. — Дмитрий, — сказала она наугад. — Дмитрий Кравцов.
Женщина пощелкала клавиатуру, повертела монитор.
— Есть такой. Позавчера сдал часы мужские, золотые. Срок залога — месяц. А вы жена, что ли?
— Жена, — кивнула Алена. — А можно посмотреть? Ну, хотя бы фото? А то он сказал, что это наши семейные, а я что-то сомневаюсь. Может, перепутал чего?
Женщина вздохнула, но, видимо, день был скучный, и она решила развлечься. Покопалась в телефоне, показала экран.
— Вот, смотрите. Мы всегда фоткаем, чтоб без споров потом.
Алена вгляделась в экран. На размытом снимке лежали часы на бархатной подложке. Крупный корпус из желтого золота, потертый кожаный ремешок, чуть треснувший на сгибе, и циферблат с едва заметной царапиной слева. У отца была точно такая же царапина. Он поцарапал часы, когда менял батарейку, и все время переживал из-за этого.
У Алены перехватило дыхание. Это были они. Папины часы.
— Всё в порядке? — спросила женщина. — Ваши?
— Наши, — выдавила Алена. — Спасибо большое. А скажите, он много взял?
— Сумму не могу сказать, коммерческая тайна. Но приличную. Часы хорошие, старые, коллекционные. Мы оценили высоко.
Алена кивнула, поблагодарила и вышла на улицу. Свежий ноябрьский воздух ударил в лицо, но ей показалось, что она задыхается. Димка украл папины часы. Украл и заложил. Но зачем? У них же есть деньги, огромные деньги от продажи дома. Куда он их девает?
Она медленно побрела вдоль улицы, сама не зная куда. В голове был хаос. Выходит, он врал ей все эти годы. Не просто унижал и оскорблял, а именно врал, обкрадывал, пользовался. Часы могли лежать где-то в его вещах, она просто не замечала? Или он их нашел раньше, когда они с Димкой переезжали с квартиры на квартиру, и припрятал? Или вообще украл в день похорон?
Алена остановилась у витрины какого-то магазина, посмотрела на свое отражение. Бледная, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. И вдруг вместо прежней тоски она почувствовала злость. Холодную, расчетливую злость.
Она достала телефон. Посмотрела на экран. Вчера Димка ушел, не позвонил, не написал. Обычно в такие дни она сама писала ему первой, извинялась, просила вернуться. Сегодня не будет.
Она набрала номер свекрови.
— Валентина Ивановна, здравствуйте. Это Алена.
— Аленка? — голос свекрови звучал удивленно. Они общались редко, но тепло. Валентина Ивановна всегда относилась к ней лучше, чем к собственному сыну. — Что случилось?
— Ничего особенного. Вы не знаете, Дима у вас не появлялся?
— Нет, не было. А что, дома проблемы?
— Да так, мелкая ссора. Он ушел вчера, не вернулся. Я думала, может, к вам заехал.
— Ко мне он редко ездит, — вздохнула свекровь. — Только когда деньги нужны. А ты не переживай, вернется. Куда он денется. Ален, ты если что, звони. Я всегда за тебя.
— Спасибо, Валентина Ивановна.
Она отключилась и зашагала быстрее. Теперь она знала, что делать. Нужно узнать, куда уходят деньги. Димка что-то затеял, и это что-то явно не связано с квартирой в центре для семьи.
Алена поймала маршрутку и поехала к его офису. Димка работал в крупном агентстве недвижимости в центре, занимал отдельный кабинет. Она бывала там пару раз, когда привозила ему забытые документы. Офис находился на втором этаже старинного особняка, с высокими окнами и дубовыми дверями.
Она вышла на остановке, прошла к зданию, но входить не стала. Встала за углом, в маленьком скверике, откуда была видна парковка. Димкина машина, серебристая иномарка, стояла на месте. Значит, он на работе. Как ни в чем не бывало.
Алена простояла там почти час, прячась за стволом старого клена. Ноги замерзли, руки в карманах пуховика тоже. Она уже хотела уходить, когда увидела, как из дверей особняка вышел Димка. Не один. С ним был невысокий лысоватый мужчина в дорогом пальто, с кожаной папкой под мышкой. Они о чем-то оживленно говорили, потом пожали руки, и лысоватый сел в черный джип, припаркованный рядом.
Димка проводил машину взглядом, довольно улыбнулся и достал телефон. Алена прижалась к дереву. Ветер трепал волосы, бросал в лицо мелкую ледяную крупу. Она слышала обрывки разговора.
— Да, всё нормально, — говорил Димка в трубку. — Клиент серьезный, деньги есть. Завтра подписываем. Квартира его, всё чисто. Нет, я сам все проверял. Документы в порядке, собственник один. Жена? Какая жена? Нет там никакой жены. Он один хозяин. Да, я сказал, что собственник он. Никаких обременений.
Алена похолодела. О чем он говорит? Какой собственник? Какая квартира?
Димка убрал телефон и пошел обратно в офис. Алена выждала еще несколько минут, потом вышла из укрытия и медленно побрела к остановке. В голове крутился только один адрес — тот самый дом на набережной, который Димка показывал ей месяц назад. Элитная новостройка, огромная квартира с видом на реку. «Вот здесь бы я хотел жить», — говорил он тогда мечтательно. А она, дура, радовалась, думала, что это для них.
К остановке она не пошла. Вместо этого села в маршрутку, идущую в противоположную сторону, к набережной. Через полчаса она стояла перед высотным комплексом из стекла и бетона. Красивые дома, охрана на входе, дорогие машины у подъездов. Алена подошла к доске объявлений у входа, нашла план здания. Квартира, которую они смотрели, была на седьмом этаже, с тремя окнами на юг.
Она вошла внутрь, прошла мимо охранника, делая вид, что идет к лифтам. Охранник скользнул по ней равнодушным взглядом — немолодая женщина в дешевом пуховике, явно не жилец, может, уборщица или пришла к кому-то. Алена нырнула в лифт, нажала седьмой.
Коридор на седьмом этаже пах свежей краской и новым линолеумом. Она прошла по нему, считая двери. Тридцать седьмая, тридцать восьмая, тридцать девятая. Вот она. Дверь из светлого дерева, с блестящей цифрой «39» и глазком.
Алена приложила ухо к двери. Тишина. Ни звука. Тогда она опустилась на корточки и заглянула в замочную скважину. Увидела кусок светлой стены, край большого окна, голубое небо за ним. Никакой мебели. Пусто.
Она поднялась и отошла к лифту. Сердце колотилось где-то в горле. Квартира пустая. Еще не куплена? Или уже куплена, но никто не въехал?
В кармане зазвонил телефон. Алена вздрогнула, достала его. На экране высветилось: «Димка».
Она долго смотрела на экран, не отвечая. Потом нажала отбой.
Лифт приехал, она спустилась вниз, прошла мимо охранника, вышла на улицу. Морозный воздух обжег лицо. Она глубоко вдохнула и посмотрела на седьмой этаж, на три больших окна, выходящих на реку.
Теперь она знала всё. Димка продал ее дом, взял деньги, купил на них квартиру для себя. Для новой жизни. Без нее. А ее, Свету, старую квартиру в хрущевке, где она живет уже восемь лет, он, видимо, планирует оставить им. Или вообще выкинуть.
«Собственник один, жены нет», — всплыли в голове его слова.
Она медленно пошла вдоль набережной, не чувствуя холода. Внутри все горело. Не обида даже, не боль. Ярость. Холодная, тихая ярость, какой она никогда в жизни не испытывала.
Димка думает, что она тряпка. Что будет молчать и дальше. Что приползет к нему, как он сказал, на коленях, просить, чтобы взял обратно. Он не знает, что она знает про часы. Не знает, что она стоит сейчас под окнами его будущей квартиры, купленной на деньги от ее наследства.
Она достала телефон, снова набрала свекровь.
— Валентина Ивановна, можно я к вам сегодня заеду? Поговорить надо. Очень серьезно.
— Конечно, Аленушка, приезжай. Я дома весь вечер. Случилось что?
— Приеду, расскажу.
Она отключилась и посмотрела на темную воду реки. Где-то далеко, за мостом, садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона. Алена вдруг вспомнила, как в детстве бабушка говорила: «Красное небо к вечеру — к ветру и ссорам». Что ж, ветер уже поднялся. А ссора еще только начинается.
И она, Алена, больше не будет в ней жертвой.
К свекрови Алена добралась уже в полной темноте. Валентина Ивановна жила в старом районе, в такой же хрущевке, как и они, только на первом этаже. Подъезд пах кошками и кислыми щами, лампочка на лестнице мигала, и Алена шла почти на ощупь, держась за холодные перила.
Дверь открыли сразу, будто ждали. Валентина Ивановна стояла на пороге в старом фланелевом халате, поверх которого был накинут пуховый платок. Лицо у нее было встревоженное, глаза цепко ощупали Алену с ног до головы.
— Заходи, замерзла вся, — свекровь отступила вглубь прихожей, пропуская ее. — Проходи на кухню, там теплее. Я как раз чай поставила.
На кухне и правда было жарко, пахло пирожками и мятой. Старый холодильник гудел, на подоконнике цвела герань. Алена села на табуретку, сняла пуховик, повесила на спинку стула. Руки все еще дрожали, хотя в комнате было тепло.
Валентина Ивановна поставила перед ней кружку с крепким чаем, придвинула вазочку с вареньем.
— Рассказывай, — коротко сказала она, садясь напротив. — Что стряслось?
Алена помолчала, собираясь с мыслями. Потом полезла в карман джинсов, достала смятую квитанцию из ломбарда и положила на стол перед свекровью.
— Вот, посмотрите.
Валентина Ивановна нацепила очки, поднесла бумажку к глазам. Читала долго, вглядываясь в каждую строчку. Потом подняла взгляд на Алену.
— Часы? Какие часы? У Димы таких нет.
— У Димы нет, — глухо сказала Алена. — А у моего отца были. Те самые, которые после смерти пропали. Я их в ломбарде нашла. Он их заложил, Валентина Ивановна. Украл и заложил.
Свекровь медленно положила квитанцию на стол. Лицо у нее стало серым, губы поджались.
— Дурак, — тихо сказала она. — Какой же дурак.
— Это еще не всё, — Алена отхлебнула чай, обожглась, но не почувствовала. — Я сегодня за ним следила. Он квартиру покупает. Новую, на набережной. Дорогую. На деньги от продажи моего дома. На мои деньги, Валентина Ивановна. И оформляет всё на себя. Риелтору сказал, что собственник один, жены нет.
Она замолчала, потому что голос сорвался. В горле стоял ком, и дышать стало трудно. Валентина Ивановна смотрела на нее, и в глазах у свекрови была такая тоска, что Алена даже растерялась.
— Аленушка, — тихо сказала свекровь. — Ты прости меня за него. За сына моего. Я знаю, какой он. Я всё знаю.
— Вы знали? — Алена подняла голову. — Знали, что он такой?
— Знала, — кивнула Валентина Ивановна. — Не про деньги эти, не про квартиру. Про то, какой он внутри. Я же его мать. Я его таким вырастила. Вернее, не вырастила, а жизнь такая вышла.
Она встала, подошла к старому серванту, достала с полки запылившийся фотоальбом в коленкоровом переплете. Положила перед Аленой, раскрыла на первой странице.
— Смотри.
Алена посмотрела. На пожелтевшей фотографии был молодой мужчина в военной форме, красивый, с погонами старшего лейтенанта. Рядом стояла молодая женщина с младенцем на руках — Валентина Ивановна, только тонкая, черноволосая, с огромными глазами.
— Это отец Димы, — сказала свекровь. — Мой муж. Григорий. Дима на него похож, да? Только волосы мои, русые. А глаза отцовские. И характер.
Алена молчала, не понимая, к чему она клонит.
— Диме было пять лет, когда Григорий ушел, — продолжила Валентина Ивановна. — Не просто ушел. Выгнал нас. Собрал вещи, наши с Димкой покидал в коридор, чемодан старый, и сказал: «Убирайтесь. Я другую нашел. Вы мне больше не нужны».
Она замолчала, глядя в одну точку на стене. Пальцы теребили край платка.
— Я не верила сначала. Думала, шутит. А он орал. Страшно орал. Дима в коридоре стоял, прижался к стене, смотрел на отца и плакал. А Григорий ему кричит: «Не реви, как девчонка! Выметайтесь оба, жить мешаете!» И дверью так хлопнул, что штукатурка посыпалась.
Алена представила эту картину: маленький Димка, пятилетний, стоит в коридоре, а отец на него орет. У нее самой внутри все сжалось.
— Мы ушли, — продолжала свекровь. — Я комнату сняла, работу нашла, Димку в садик устроила. Тяжело было, ох как тяжело. А Григорий даже не звонил, не интересовался. Я злилась, проклинала его. И Дима рос с этой злостью. На отца, на весь мир. Я думала, он отца ненавидит. И не мешала этой ненависти, грешным делом. Думала, пусть, так легче будет.
Она перевернула несколько страниц. Там были уже другие фотографии: Димка школьник, Димка подросток, Димка в армии. Везде он смотрел в камеру напряженно, без улыбки, будто ждал подвоха.
— А правду я узнала только через пятнадцать лет, — тихо сказала Валентина Ивановна. — Когда Григорий уже умер. Мне его сослуживец позвонил, нашел как-то. Рассказал всё.
— Что рассказал? — спросила Алена, чувствуя, как внутри зарождается холодное предчувствие.
— У Григория нашли болезнь. Редкую, заразную. Туберкулез, только в тяжелой форме, открытой. Тогда это лечили плохо, в больницу клали надолго, и не факт, что выживешь. Он ушел не к другой. Он ушел, чтобы нас не заразить. Чтобы мы с Димкой здоровыми остались. Он наорал специально, с деланым остервенением, чтобы мы его возненавидели и не искали. Чтобы не пришли в больницу, не заразились, не таскались за ним. Он нас спасал, Алена.
Валентина Ивановна сняла очки, вытерла глаза краем платка.
— Он все деньги, какие были, тайно перевел на подставных людей. А те мне передали через полгода, когда уже всё утряслось. Я не взяла. Гордость заела, дура. Думала, не нужны мне его подачки, раз он нас бросил. А потом поздно было. Дима вырос с этой обидой. С мыслью, что отец его предал. Что можно предать самых близких. И что деньги — это единственное, что защитит, что не даст оказаться на улице, как тогда, с чемоданом в коридоре.
Алена сидела не шевелясь. В голове крутились слова, которые Димка кричал ей вчера: «Жрать захочешь — приползешь!». Те же самые слова, что кричал его отец, выгоняя их. Только тогда это была ложь во спасение. А теперь — чистая жестокость.
— Он не знает? — спросила Алена. — Не знает правду?
— Не знает, — покачала головой свекровь. — Я молчала. Думала, зачем? Столько лет прошло. Пусть уж как есть. А теперь вижу: ошиблась. Эта обида в нем, как гвоздь ржавый, засела. Он всю жизнь доказывает, что он не тот брошенный мальчик. Копит деньги, покупает квартиры, унижает других, чтобы самому не оказаться униженным. И не понимает, что сам себе яму роет.
Она посмотрела на Алену в упор.
— Ты не думай, я его не оправдываю. Можно понять, но прощать — нет. То, что он с тобой делает, то, что он часы украл, деньги твои присвоил — это его выбор. Взрослый, осознанный выбор. Просто теперь ты знаешь, откуда ноги растут.
Алена молчала долго. Смотрела на фотографии, на молодого Димку, на его отца в военной форме, на эту странную семью, которую разорвала ложь во спасение. Мысли путались.
— Что мне делать? — спросила она наконец. — Я не могу просто так это оставить. Не могу простить. Но и убиваться не хочу.
Валентина Ивановна вздохнула.
— А что хочешь? Ты подумай. Чего ты сама хочешь? Не как мать, не как жена. Как человек.
Алена подняла голову. В глазах у нее было холодно и спокойно.
— Я хочу, чтобы он почувствовал то, что я чувствую. Чтобы понял, каково это — когда тебя выкидывают, как мусор. Чтобы он остался один. Совсем один. И чтобы знал, что это не случайность, а его собственный выбор.
Свекровь смотрела на нее долго, изучающе. Потом кивнула.
— Тогда действуй. Я тебе мешать не буду. И даже помогу, если надо. Потому что он мой сын, но я уже устала за него оправдываться. И за себя тоже устала. Я ему правду про отца не сказала, думала, что жалею. А на самом деле боялась. Боялась, что он меня обвинит, что я молчала столько лет. А теперь поздно.
— Не поздно, — тихо сказала Алена. — Никогда не поздно сказать правду. Вопрос только — кому и зачем.
Они сидели на кухне еще долго, пили чай, молчали. Каждая думала о своем. Алена смотрела в окно на темный двор, на редкие огни в соседних домах, и в голове у нее потихоньку складывался план. Не просто месть. Что-то большее. Что-то, что ударит по самому больному.
Димка боится оказаться ни с чем. Боится быть брошенным, униженным, как в детстве. Значит, нужно сделать так, чтобы он это почувствовал. По-настоящему. Чтобы его собственные деньги, его квартира, его планы — всё рухнуло. И чтобы он знал, что это сделала она. Та самая тряпка, которую он унижал восемь лет.
— Валентина Ивановна, — сказала Алена, поднимаясь. — Спасибо вам. За правду. И за помощь.
— Ты осторожнее, Ален, — свекровь тоже встала. — Он злой, когда загнан в угол. Может, не надо так рисковать? Может, просто уйти, развестись, поделить всё по суду?
— По суду он всё спрячет, — покачала головой Алена. — У него деньги, у него связи, у него риелторы эти. Я ничего не докажу. А так… так у меня будет оружие. Знание.
Она надела пуховик, застегнулась. У двери обернулась.
— Вы только не говорите ему ничего пока. Ладно?
— Не скажу, — пообещала свекровь. — Иди с Богом.
На улице мороз усилился, под ногами хрустел ледок. Алена шла к остановке, и в голове у нее крутились обрывки фраз, лиц Димки в детстве на фотографиях, голос свекрови, рассказывающей про чемодан в коридоре.
Теперь она знала всё. Знала, почему он такой. Знала его главный страх. Знала, куда бить.
Она села в полупустой автобус, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали огни ночного города, редкие прохожие, витрины магазинов. Где-то там, в центре, стояла пустая квартира на седьмом этаже, которую он купил на ее деньги. И где-то там, в ломбарде, лежали папины часы, которые он украл.
— Ничего, — прошептала Алена в темноту. — Скоро всё встанет на свои места.
Она достала телефон, набрала номер дочери.
— Света, ты не спишь?
— Нет, мам, уроки делаю. Ты где?
— Еду уже. Слушай, у тебя в школе есть знакомые, которые хорошо разбираются в телефонах? Ну, чтобы не просто купить, а чтобы… понимаешь, найти информацию? Номер, там, или переписку?
— Мам, ты чего? — удивилась Света. — Есть, конечно. А зачем?
— Потом объясню. Ты завтра узнай у них, можно ли как-то восстановить старые сообщения, если телефон уже не работает. Очень надо.
— Ладно, узнаю. Мам, а ты как?
— Нормально, дочка. Всё нормально будет. Скоро будет совсем хорошо.
Она отключилась и посмотрела в окно. Автобус выехал на мост, и внизу, в черной воде, отражались огни набережной. Там, где-то за поворотом, светились окна той самой новостройки. Семь этажей, три окна на юг.
— Посмотрим, кто к кому приползет, — тихо сказала Алена.
Водитель автобуса покосился на нее в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Мало ли, с кем не бывает. Едет женщина поздно вечером, бормочет что-то. Жизнь.
Утром Алена проснулась рано, еще затемно. Света спала, уткнувшись носом в подушку, и даже не пошевелилась, когда мать встала и на цыпочках вышла в коридор.
Голова была ясной, будто всю ночь вместо сна она раскладывала по полочкам план. Теперь осталось только проверить, работает ли он.
Она достала с антресолей старую картонную коробку, где хранились бабушкины бумаги. Свидетельство о смерти, какие-то справки, выцветшие фотографии и в самом низу — дарственная на дом. Настоящая, нотариально заверенная, с синей печатью и подписью бабушки, сделанной еще за два года до ее смерти. Тогда они с Димкой только поженились, и бабушка, чувствуя, что недолго осталось, переписала дом на внучку. «Чтобы твоим было, Аленка, — сказала она. — Никто не отнял».
Алена тогда не придала значения. А теперь держала этот листок в руках и понимала: вот оно, главное доказательство. Дом был ее. Только ее. И Димка не имел права его продавать без ее согласия. Нотариального, оформленного, заверенного. А она такого не давала. Она вообще ничего не подписывала — он просто принес ей как-то вечером какие-то бумаги, сунул под нос: «Подпиши, для отчета, налоговая проверяет». Она подписала, не глядя. Дура. Но это была доверенность, а не согласие на продажу. Разница огромная.
Она оделась, сунула дарственную в сумку и поехала в центр. Нужно было найти хорошего юриста. И не простого, а такого, чтобы знал все тонкости с недвижимостью.
В юридической конторе, которую ей посоветовала знакомая из бывших коллег, сидел молодой человек в очках и строгом костюме. Выслушал Алену внимательно, полистал документы, покачал головой.
— Ситуация сложная, — сказал он. — Но не безнадежная. Продажа дома без вашего нотариального согласия — это нарушение. Сделку можно оспорить через суд. Другое дело, что покупатель, скорее всего, добросовестный. Он заплатил деньги, он не знал, что у вас не спросили разрешения. Суд может встать на его сторону, если докажете, что вы знали о продаже и не возражали. А ваш муж, скорее всего, скажет, что вы были в курсе и дали устное согласие.
— Я не давала, — твердо сказала Алена. — Он подсунул мне доверенность, я подписала, не читая. Это я могу доказать? Ну, что не читала?
Юрист усмехнулся.
— Вряд ли. Суд скажет: надо было читать. Но есть другой путь. Если у вас есть доказательства, что он вас обманывал, что скрывал сделку, что потратил деньги не на семью, а на себя — это меняет дело. Шансы вырастут.
— А если у меня есть доказательства, что он украл у меня личные вещи и заложил их в ломбард?
Юрист поднял брови.
— Это уже уголовное дело. Кража. Если подадите заявление, его могут привлечь.
— Подам, — кивнула Алена. — Но не сейчас. Сначала нужно, чтобы он подписал мировое соглашение. Добровольно.
— Добровольно? — юрист скептически хмыкнул. — С чего бы?
— А вот это уже моя забота. Мне нужно, чтобы вы составили текст соглашения о разделе имущества. Где все, что у нас есть, включая ту квартиру на набережной, делится пополам. И где он признает, что продал дом без моего ведома и обязуется компенсировать половину стоимости.
— Он не подпишет.
— Подпишет, — Алена встала. — Если будет выбор: подписать или сесть за кражу. Готовьте бумаги. Я завтра зайду.
Она оставила юристу свои координаты и вышла на улицу. Солнце уже поднялось, но было холодно и ветрено. Алена достала телефон, нашла в интернете агентство недвижимости, где работал тот самый лысоватый мужчина. Она запомнила его лицо и машину. На сайте было много риелторов, но она нашла его по фотографии — Петр Аркадьевич, специалист по элитной недвижимости.
Она позвонила ему прямо с улицы.
— Петр Аркадьевич? Здравствуйте. Меня зовут Алена. Я жена Дмитрия Кравцова. Нам нужно встретиться и поговорить. По поводу квартиры на набережной.
В трубке повисла пауза.
— Простите, какой квартиры? — голос у него был осторожный.
— Той, которую вы помогаете ему купить. На деньги от продажи моего дома. Встретимся сегодня? Я не кусаюсь, просто хочу предложить сделку. Выгодную для всех.
Она назвала кафе в центре, недалеко от его офиса. Через час они уже сидели за столиком у окна. Петр Аркадьевич нервно помешивал кофе, поглядывал на Алену с опаской.
— Я не понимаю, зачем я здесь, — начал он. — Если у вас с мужем проблемы, это ваши проблемы. Я просто выполняю свою работу.
— Вы выполняете свою работу, — спокойно сказала Алена. — И получаете за это комиссию. Правильно? Скажите, квартира уже оформлена на него?
Петр Аркадьевич помялся.
— Документы на подписи. Завтра сделка.
— Отлично. Значит, еще не поздно. Слушайте меня внимательно. Деньги, на которые он покупает эту квартиру, — мои. Дом, который он продал, был моим наследством. У меня есть документы, подтверждающие это. Я могу подать в суд, и сделку признают недействительной. Тогда ваш покупатель останется ни с чем, а вы — без комиссии.
Риелтор побледнел.
— Вы не посмеете.
— Посмею. Но есть другой вариант. Вы звоните моему мужу и говорите, что на квартиру нашелся покупатель. Прямой, с деньгами. Который хочет встретиться лично, посмотреть документы и подписать договор. Назначаете встречу здесь, в этом кафе, завтра в это же время. А на встречу приду я.
Петр Аркадьевич смотрел на нее как на сумасшедшую.
— Вы понимаете, что он со мной сделает, когда узнает, что я его подставил?
— А вы думаете, что он с вами сделает, когда узнает, что вы участвовали в сделке, из-за которой его могут посадить? — Алена достала из сумки квитанцию из ломбарда. — Видите? Ваш клиент украл у меня семейные реликвии. Часы моего покойного отца. Заложил их в ломбард. Я могу завтра же написать заявление в полицию. И тогда никакой квартиры он не купит, потому что будет занят другим. А вас вызовут как свидетеля. Или соучастника.
— Я ничего не знал про часы! — риелтор аж подскочил на стуле.
— Я верю. Но доказывать будете не мне. Поэтому давайте договоримся. Вы делаете, как я прошу, и получаете свою комиссию. Потому что квартира все равно продастся, только новому хозяину. Им буду я. А Дмитрий подпишет все бумаги сам. Добровольно.
Петр Аркадьевич долго молчал, глядя в окно. Потом тяжело вздохнул.
— Какая вы жестокая женщина.
— Нет, — покачала головой Алена. — Я просто устала быть тряпкой.
Риелтор кивнул и достал телефон. Набрал номер.
— Дмитрий? Это Петр Аркадьевич. Слушай, тут такое дело. На твою квартиру нашелся покупатель. Серьезный человек, деньги есть, хочет завтра же подписать договор. Но есть условие: он хочет лично встретиться, посмотреть документы, убедиться, что все чисто. Да, завтра, в это же время. В кафе «Центральное». Приходи, не пожалеешь.
Он отключился и посмотрел на Алену.
— Завтра в два. Он придет.
— Спасибо, Петр Аркадьевич. Вы не пожалеете.
Весь следующий день Алена провела как в тумане. Съездила к юристу, забрала готовый договор о разделе имущества. Там было все: квартира в хрущевке, деньги на счетах (она настояла, чтобы юрист вписал пункт об обязательстве раскрыть все счета), и главное — квартира на набережной, которая еще даже не была оформлена, но уже фактически принадлежала Димке. По договору она делилась пополам. Внизу стояла графа для подписи и дата.
Вечером она поговорила со Светой. Сказала, что завтра будет важный разговор с папой, что девочке лучше переночевать у бабушки Валентины Ивановны. Света смотрела на мать с тревогой, но не спорила. Послушно собрала рюкзак и уехала к свекрови.
Алена осталась одна. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на темные окна. Мыслей не было. Была только пустота и странное спокойствие.
В два часа дня она уже сидела в кафе. Взяла столик в углу, откуда был виден вход. Заказала чай и стала ждать.
Димка вошел ровно в два. При параде — в дорогом пальто, с кожаной папкой под мышкой. Огляделся, ища покупателя. Увидел ее — и замер.
Алена поднялась, помахала рукой.
— Проходи, Дима. Садись.
Он стоял как вкопанный. Лицо его менялось — от удивления к злости, от злости к растерянности.
— Ты? — выдавил он. — Что ты здесь делаешь?
— Садись, говорю. Разговор есть.
Он медленно подошел, сел напротив. Оглянулся на дверь, будто надеялся, что появится тот самый покупатель и спасет его.
— Где Петр? — спросил он хрипло.
— Петр Аркадьевич не придет. Это я покупатель.
Димка смотрел на нее, и в глазах его было что-то странное. Не страх, нет. Он не верил.
— Ты с ума сошла? Какая квартира? У тебя денег нет.
— У меня есть ты, — спокойно сказала Алена. — И у меня есть вот это.
Она положила на стол договор о разделе имущества. Рядом — квитанцию из ломбарда и копию дарственной на дом.
Димка пробежал глазами бумаги. Побледнел.
— Ты следила за мной?
— Следила. И знаю всё. Про часы, про квартиру, про то, как ты продал мой дом и положил деньги в карман. Про то, что сказал риелтору: «Собственник один, жены нет».
Он молчал. Сжимал край стола так, что побелели костяшки.
— Чего ты хочешь? — выдавил он наконец.
— Подпиши вот это. — Алена подвинула к нему договор. — Делим всё пополам. Квартира на набережной — моя половина. Деньги со счетов — моя половина. И ты уходишь. Свободен.
— Ты рехнулась! — взорвался он. — Я тебе ничего не подпишу! Это мои деньги, моя квартира, я все заработал!
— Ты украл, — поправила Алена. — Украл мое наследство, украл папины часы. Я могу завтра пойти в полицию и написать заявление. У меня есть доказательства. Квитанция, свидетельские показания из ломбарда, даже фотографии. А у тебя будет уголовное дело. И тогда никакой квартиры ты не увидишь, потому что сядешь.
Димка задохнулся от злости.
— Ты не посмеешь!
— Уже посмела. — Алена достала телефон, показала экран. — Вот заявление. Осталось только отправить. Сейчас при тебе.
Его лицо дернулось. Он смотрел на нее и, кажется, только сейчас понял, что это не та Алена, которую он унижал восемь лет. Это другая женщина. Холодная, спокойная, опасная.
— Чего ты добиваешься? — спросил он тихо. — Чтобы я на колени встал? Чтобы прощения просил?
— Нет. Мне не нужно твое прощение. Мне нужно, чтобы ты подписал бумаги. И запомнил этот момент. Запомнил, каково это — когда тебя ставят перед выбором и у тебя нет выхода.
Он долго смотрел на нее. Потом взял ручку, дрожащей рукой поставил подпись на каждой странице. Алена проверила, сложила бумаги в сумку.
— Умница, — сказала она. — А теперь слушай меня внимательно. Ты съезжаешь из квартиры сегодня. Вещи заберешь завтра, когда я позвоню. Ключи оставишь в почтовом ящике. На контакт с дочерью не претендуешь, если она сама не захочет. Деньги со счетов переводишь на мой счет в течение трех дней. Если что-то пойдет не так, я отправляю заявление в полицию. Понял?
Он молча кивнул. В глазах у него было что-то, чего Алена никогда раньше не видела. Страх и ненависть, смешанные с чем-то еще. Может быть, с уважением.
— Свободен, — сказала она.
Он встал, шатаясь, как пьяный. Пошел к выходу, у двери обернулся.
— Ты думаешь, ты победила? — спросил он тихо. — Ты просто стала такой же, как я. Такой же злой и жестокой.
Алена покачала головой.
— Нет, Дима. Я стала свободной. А это разные вещи.
Он вышел. Дверь кафе мягко закрылась за ним. Алена осталась одна за столиком, глядя на остывший чай и пустой стул напротив.
Внутри не было радости. Не было торжества. Была только усталость и странная пустота, будто она только что сделала что-то очень важное, но очень тяжелое.
Она достала телефон, набрала свекровь.
— Валентина Ивановна? Всё получилось. Он подписал. Я скоро заберу Свету.
— Аленушка, — голос свекрови дрогнул. — Ты как?
— Нормально. Устала. Но нормально.
— Он не тронет тебя?
— Не тронет. Ему есть что терять. Спасибо вам за всё.
Она отключилась и посмотрела в окно. На улице моросил мелкий дождь, смешанный со снегом. Димкина фигура уже скрылась за углом.
Алена долго сидела, глядя на мокрый асфальт и проезжающие машины. Потом встала, расплатилась за чай и вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но ей было все равно.
Она шла по городу, не разбирая дороги, и думала о том, что сказал Димка напоследок. «Ты стала такой же, как я». Нет. Не такой. Она не унижала, не крала, не предавала. Она просто защищала то, что принадлежит ей по праву. И если для этого пришлось стать жесткой — что ж, значит, так надо.
В кармане зазвонил телефон. Света.
— Мам, ты где? У бабушки всё хорошо, я уроки сделала. А ты когда приедешь?
— Скоро, дочка. Очень скоро. Мы теперь будем жить по-другому. Хорошо будем жить.
— Правда? — голос Светы дрогнул. — А папа?
— Папа уехал. Но ты с ним будешь видеться, если захочешь. Обещаю.
Она шла по мосту, и внизу текла темная река. Та же самая, на которую она смотрела вчера с набережной. Только теперь она знала, что три окна на седьмом этаже скоро станут ее окнами. Ее квартира. Ее жизнь. Ее победа.
Но почему-то на душе было горько.
Димка приехал за вещами на следующий день, ближе к вечеру. Алена специально не уходила, сидела на кухне и пила чай, когда в замке заскрежетал ключ. Она не встала. Только повернула голову и посмотрела в сторону прихожей.
Он вошел тихо, не как обычно — с грохотом, с брошенными ботинками. Снял пальто, повесил на вешалку, прошел в комнату. Алена слышала, как он открывает шкаф, как шуршат пакеты, как звякают вешалки. Потом шаги стихли, и он появился в дверях кухни.
Вид у него был помятый. Глаза красные, щеки небритые, рубашка мятая — видимо, ночевал в машине или где-то еще, но не дома. Он стоял, переминался с ноги на ногу и смотрел на нее так, как никогда раньше. Не сверху вниз, не с презрением. С какой-то робкой надеждой, смешанной со страхом.
— Ален, — сказал он тихо. — Можно тебя на минуту?
Она молча кивнула. Он прошел, сел на табуретку напротив, сложил руки на столе, как провинившийся школьник.
— Я хотел извиниться, — начал он, глядя в стол. — За всё. За годы эти. За то, что орал, за то, что унижал, за часы эти, за дом… Я дурак. Я знаю.
Алена молчала, смотрела на него. Внутри не было ничего. Ни злости, ни жалости. Только усталость.
— Ты не представляешь, как мне сейчас плохо, — продолжал он, и голос его дрогнул. — Я вчера не спал, думал. Всю ночь думал. Как я до такого докатился? Почему я с тобой так поступал? Ты же хорошая, ты же… ты единственная, кто меня терпел. А я…
Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Алена смотрела и не верила глазам: Димка плакал. Впервые за восемь лет совместной жизни она видела его слезы.
— Я не хотел быть таким, — глухо донеслось из-за ладоней. — Я просто боялся всю жизнь. Боялся, что меня бросят, что останусь один, как тогда, с отцом. Помнишь, я рассказывал, как он нас выгнал? Мне пять лет было, я стоял в коридоре, а он орал: «Жрать захочешь — приползешь к мамке!» Я запомнил эти слова на всю жизнь. И я поклялся себе, что никогда, никогда не буду нищим и брошенным. Что у меня всё будет. А получилось… получилось, что я сам всех бросил. Тебя, Свету…
Он поднял голову, посмотрел на нее мокрыми глазами.
— Прости меня, Ален. Я всё отдам. И квартиру эту, и деньги, всё, что скажешь. Только не выгоняй совсем. Позволь хоть изредка видеться со Светой. И с тобой… может, когда-нибудь… Я исправлюсь, честное слово.
Алена долго молчала. Потом вздохнула и встала.
— Собирай вещи, Дима. Ты обещал уехать сегодня. Со Светой будешь видеться, если она захочет. Я не запрещаю. А нас с тобой… нет. Всё кончено.
Он кивнул, вытер лицо рукавом и вышел. Алена слышала, как он возится в комнате, как застегивает молнии на сумках, как тяжело дышит. Потом шаги стихли, хлопнула входная дверь. И снова тишина.
Она подошла к окну, посмотрела вниз. Димка грузил сумки в багажник, потом сел в машину и долго сидел, не заводя мотор. Наверное, ждал, что она выйдет, позовет обратно. Алена стояла и смотрела. Потом машина дернулась и уехала, скрывшись за поворотом.
Она отошла от окна и вдруг вспомнила про сейф. Димкин сейф в стене, за вешалкой в прихожей, где он хранил документы. Он никогда не закрывал его при ней, считал, что она не знает код. Но она знала. Просто подглядела однажды, когда он возился там.
Алена подошла к вешалке, отодвинула пальто, нажала на панель. Сейф открылся. Внутри лежали папки с документами, какие-то договоры, старые чеки и в самом низу — небольшая картонная коробка.
Она достала коробку, села на пол в прихожей и открыла. Внутри были фотографии. Старые, пожелтевшие, еще черно-белые и первые цветные, с выцветшими красками. Димка в детстве, Димка с матерью, Димка с отцом. Вот они втроем стоят у елки, маленький Дима в смешном костюме зайчика улыбается в камеру. Вот отец держит его на плечах, и оба смеются.
Алена перебирала фотографии, и сердце сжималось от чего-то щемящего. Под фотографиями лежал сложенный вчетверо пожелтевший листок. Она развернула его. Это была медицинская справка, выцветшая, с трудом читаемая. Диагноз — туберкулез легких, открытая форма. Дата — аккурат за неделю до того, как Григорий выгнал семью. И имя — Григорий Кравцов, отец.
Алена смотрела на эту бумажку, и в голове у нее всё вставало на свои места. Значит, свекровь не врала. Значит, правда была вот здесь, в сейфе, всё это время. Димка хранил эту справку. Хранил, но, видимо, не понимал, что она значит. Для него это была просто бумажка, оставшаяся от отца. Он не связал её с тем днем, когда их выгнали. Или связал, но не так.
Она перечитала справку еще раз. Внизу была приписка, сделанная от руки, другим почерком: «Григорий просил передать жене и сыну, что любит их. Но так надо. Так будет лучше для всех. Пусть думают что хотят, лишь бы здоровы были. Подпись — врач Петров».
Алена зажмурилась. Вот оно. Весь ужас этой истории. Отец ушел не от хорошей жизни. Он ушел умирать, чтобы спасти их. А они двадцать с лишним лет ненавидели его. И Димка вырос с этой ненавистью, с этой обидой, с этим страхом быть брошенным. И сам стал таким же жестоким, каким, как ему казалось, был отец. Только отец был жестоким по необходимости, ради спасения. А Димка — от страха.
Она долго сидела на полу, сжимая в руках пожелтевший листок. В голове крутились мысли: сказать ему или нет? Если сказать, рухнет всё, на чем он стоял все эти годы. Вся его ненависть к отцу, вся его обида окажется ложью. Он поймет, что отец его любил, что спасал. И тогда его собственная жизнь, построенная на этой лжи, потеряет смысл. Он сломается окончательно. А может, наоборот — освободится?
Алена посмотрела на справку, потом на дверь, за которую он вышел. Потом достала телефон. На экране высветилось сообщение от Светы: «Мам, мы с бабушкой пирог испекли. Ты как? Приезжай, если хочешь».
Она отложила телефон, снова посмотрела на справку. И вдруг поняла, что не скажет. Не сейчас. Может быть, никогда.
Она спрятала листок в карман, убрала фотографии обратно в коробку, закрыла сейф. Встала, подошла к окну. На улице уже стемнело, горели фонари, редкие прохожие спешили по домам.
В кармане завибрировал телефон. Она достала, посмотрела — сообщение из ломбарда. Напоминание о том, что сегодня последний день, когда можно выкупить часы без штрафа.
Алена усмехнулась. Часы. Она ведь так и не забрала их. И не собиралась. Потому что в тот самый день, когда она нашла квитанцию, она оформила на них страховку. Дорогую, с правом выкупа через полгода. И оценщица, та самая женщина в ломбарде, по секрету сказала, что часы эти на самом деле стоят в три раза дороже, чем Димка за них получил. Они редкие, коллекционные. Через полгода, когда проценты набегут, выкупить их сможет только тот, кто застраховал. То есть она.
Алена улыбнулась. Не зло, не торжествующе. Просто улыбнулась.
В прихожей зазвонил домофон. Она подошла, нажала кнопку.
— Кто?
— Мам, это я! — голос Светы звенел радостью. — Бабушка сказала, что папа уехал, так что мы с ней пришли. С пирогом!
Алена нажала на открытие двери и пошла встречать. Когда она открыла входную дверь, Света уже поднималась по лестнице, а за ней кряхтела Валентина Ивановна с огромным противнем в руках.
— Мамочка! — Света обняла её, прижалась. — Ты как?
— Нормально, дочка. Всё хорошо.
Они зашли в квартиру. Валентина Ивановна прошла на кухню, поставила противень на стол, огляделась.
— Уехал? — спросила она тихо.
— Уехал, — кивнула Алена. — Вещи забрал.
Свекровь вздохнула, покачала головой. Потом посмотрела на Алену внимательно.
— Ты держишься?
— Держусь.
— А это что у тебя в кармане? — Валентина Ивановна кивнула на торчащий край бумаги.
Алена достала справку, развернула, протянула свекрови. Та надела очки, прочитала, и лицо её побелело.
— Где ты это нашла?
— В его сейфе. Лежало с фотографиями.
Валентина Ивановна долго молчала. Потом села на табуретку, положила листок на стол и заплакала. Тихо, беззвучно, вытирая слезы краем платка.
— Гриша, — прошептала она. — Прости меня, дуру. Прости, что не поняла. Что злилась столько лет.
Алена села рядом, обняла её за плечи.
— Вы не знали.
— Знала бы — всё равно не поверила. Гордость проклятая. И Диму так воспитала. В ненависти. А он ни в чем не виноват.
— Я не сказала ему, — тихо сказала Алена. — Решила, что пока не надо.
Свекровь подняла на неё глаза.
— Правильно, — кивнула она. — Пусть сначала сам дорастет. А то сломается ведь. А ты… ты молодец, Ален. Сильная ты.
На кухню влетела Света.
— Мам, бабушка, вы чего тут? Пирог остынет! Давайте чай пить!
Алена улыбнулась, встала, поставила чайник. Света хлопотала вокруг, раскладывая чашки, нарезая пирог. Валентина Ивановна сидела, задумчиво глядя в окно.
Алена смотрела на них и думала о том, что будет дальше. Квартира на набережной теперь её. Деньги тоже. Димка ушел. Света рядом. И главный секрет — в кармане. Она может использовать его когда угодно. Или не использовать никогда.
Она вспомнила свои слова, сказанные в кафе: «Я стала свободной». Теперь она действительно была свободна. Свободна от него, от его денег, от его страхов. И от правды тоже свободна — сама решать, говорить или молчать.
Чайник закипел. Алена разлила чай по чашкам, села за стол. Света уже уплетала пирог, нахваливая бабушкину стряпню. Валентина Ивановна отхлебнула чай, поглядывая на Алену.
— Ален, а часы? Те, что в ломбарде? Выкупишь?
— Нет, — покачала головой Алена. — Не сейчас. Пусть полежат. Я на них страховку оформила. Через полгода выкуплю. Или не выкуплю. Посмотрим.
Свекровь удивленно подняла брови, но ничего не сказала. Только кивнула.
— Ты теперь хозяйка своей жизни, — сказала она. — Тебе и решать.
За окном стемнело окончательно. В комнате было тепло и уютно, пахло пирогом и мятой. Света рассказывала про школу, про подружек, про то, что хочет научиться играть на гитаре. Алена слушала и улыбалась.
Потом она подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, во дворе, горел одинокий фонарь, освещая пустую скамейку и мокрый асфальт. Где-то там, в темноте, ехал сейчас Димка со своими сумками, и неизвестно, где он остановится сегодня.
Алена перевела взгляд выше, на темное небо, усыпанное редкими звездами. И вдруг вспомнила, как в детстве бабушка говорила: «Смотри на звезды, Аленка. Они одинаково светят всем — и счастливым, и несчастным. Только счастливые видят в них свет, а несчастные — холод».
Она улыбнулась своим мыслям.
— Мам, иди чай пить, остынет! — позвала Света.
— Иду, дочка.
Она задернула занавеску и вернулась к столу. К своей новой жизни. Где нет места страху и унижению. Где она сама решает, кому и когда приползать.
Или не приползать никогда.