Свёкор вошёл без стука, как всегда. Поставил на стол пакет с яблоками и обвёл взглядом кухню. Я вытирала руки о полотенце и чувствовала, как внутри всё сжимается — он приезжал редко, но каждый раз умудрялся найти повод для недовольства.
— Где Лёшка? — спросил он, снимая куртку.
— Во дворе, с ребятами играет.
Николай Петрович кивнул и прошёл к окну. Постоял, глядя вниз, потом обернулся.
— Почему внук в старой одежде ходит? Куртка вон рукава короткие, штаны затёртые. Андрей же двести тысяч получает, или я что-то путаю?
Я замерла. Вопрос прозвучал не зло — скорее озадаченно, но от этого стало только хуже.
— Одежда нормальная, — сказала я, стараясь держать голос ровным. — Лёше семь лет, он растёт быстро. Не успеваем за ним.
— Ну так купите. На что деньги-то тратите?
Я посмотрела на свёкра и вдруг поняла, что устала врать. Устала делать вид, что всё хорошо, что мы просто экономные, что копим на будущее. Устала от этого театра, в котором я играла роль счастливой жены успешного мужа.
— Садитесь, — сказала я. — Чай будете?
Николай Петрович нахмурился, но сел. Я поставила перед ним чашку, себе налила воды и села напротив.
— Андрей действительно получает двести тысяч, — начала я. — Но из них сто двадцать уходит на квартиру вашей матери.
Свёкор моргнул.
— Какую квартиру?
— Ту, что она купила два года назад. В новостройке на Солнечной. Помните, она говорила, что хочет переехать поближе к центру? Андрей взял на себя ипотеку. Официально квартира оформлена на него, но живёт там она.
— Постой, — свёкор поднял руку. — Я не в курсе. Галина мне ничего не говорила.
— Она вам многого не говорит, — я отпила воды. — Каждый месяц сто двадцать тысяч. Плюс коммунальные — ещё восемь. Она не платит ничего, потому что, цитирую, «вырастила сына, теперь его очередь о матери заботиться».
Николай Петрович откинулся на спинку стула. Лицо у него стало каменным.
— Дальше, — сказал он тихо.
— Остаётся семьдесят две тысячи. Наша аренда — тридцать пять. Продукты, одежда, садик Лёшин, проезд, лекарства если что — ещё тридцать. Остаётся семь тысяч. Вот из этих семи я и покупаю сыну куртки.
Я говорила спокойно, почти равнодушно. Цифры я знала наизусть — каждый вечер я сводила баланс в телефоне, пытаясь понять, где ещё можно урезать расходы.
— Почему ты молчала? — спросил свёкор.
— Андрей просил. Сказал, что мать обидится, если узнает, что мы с ней из-за денег ругаемся. Что она старая, ей нужна поддержка. Что я должна понять.
— А твоя зарплата?
— Двадцать восемь тысяч. Я работаю четыре дня в неделю, потому что Лёшу не с кем оставить. Из этих денег оплачиваю свою одежду, подарки на праздники, какие-то мелочи для дома. Иногда откладываю на Лёшины игрушки.
Свёкор молчал. За окном слышались детские голоса — Лёша с друзьями гонял мяч. Я смотрела на свои руки и думала о том, что сейчас начнётся. Скандал, обвинения, защита Галины Ивановны. Стандартный сценарий.
— Галина говорила, что копит на старость, — произнёс наконец Николай Петрович. — Что откладывает с пенсии. Я даже помогал иногда.
— Она и копит. Просто не на старость, а на ремонт в той квартире. Андрей недавно ещё пятьдесят тысяч ей перевёл на мебель.
— Откуда пятьдесят?
— Заняли у моих родителей. Сказали, что на лечение зубов мне. Я узнала случайно, когда мама спросила, как я себя чувствую после стоматолога.
Свёкор встал, подошёл к окну. Постоял, глядя вниз, где его внук бегал в куртке с короткими рукавами.
— Где Андрей сейчас?
— На работе. До восьми.
— Позвони ему. Скажи, пусть приезжает домой. Срочно.
Я достала телефон. Руки дрожали — не от страха, а от облегчения. Впервые за два года кто-то из его семьи услышал меня по-настоящему.
Андрей приехал через сорок минут. Вошёл встревоженный, увидел отца и побледнел.
— Пап? Что случилось?
— Садись, — Николай Петрович кивнул на стул. — Поговорим.
Я хотела уйти, но свёкор остановил меня жестом.
— Оставайся. Это касается всех.
Андрей сел. Я видела, как он нервно сжимает и разжимает пальцы — он всегда так делал, когда волновался.
— Объясни мне, — начал Николай Петрович, — почему мой внук ходит в обносках, пока твоя мать живёт в новой квартире за твой счёт?
Андрей открыл рот, закрыл. Посмотрел на меня с немым укором — мол, зачем рассказала.
— Это не обноски, — пробормотал он. — Просто Лёша быстро растёт.
— Не ври мне. Сколько ты платишь за мамину квартиру?
— Сто двадцать. Но это временно, пап. Она скоро выйдет на пенсию побольше, начнёт сама платить.
— Ей шестьдесят два года. Она уже на пенсии. И пенсия у неё тридцать тысяч. Откуда она возьмёт сто двадцать?
Андрей молчал.
— Ты понимаешь, что делаешь? — голос свёкра стал жёстче. — У тебя семья. Жена, сын. Они живут в съёмной квартире, экономят на всём, а ты содержишь мать, которая могла бы жить в своей старой квартире и не влезать в долги.
— Она моя мать, — Андрей сжал кулаки. — Я не могу ей отказать.
— А жене и сыну можешь?
Повисла тишина. Я смотрела на мужа и вдруг увидела его таким, каким он был на самом деле — не слабым, не бесхарактерным. Просто испуганным. Испуганным мальчиком, который боялся разочаровать мать больше, чем потерять семью.
— Завтра, — сказал Николай Петрович, — ты идёшь в банк и узнаёшь, как переоформить эту квартиру на мать. Пусть она сама разбирается со своей ипотекой. Или продаёт её и возвращается в старую. Это её выбор, но не твоя ноша.
— Она меня не простит, — прошептал Андрей.
— Зато жена, может, простит. Пока не поздно.
Свёкор взял куртку и пошёл к двери. На пороге обернулся.
— И купи внуку нормальную одежду. Сегодня же.
Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.
Андрей сидел, уткнувшись взглядом в стол. Я ждала. Не знала, чего именно, но ждала.
— Прости, — сказал он наконец. — Я правда думал, что справлюсь. Что смогу и маме помочь, и вас обеспечить.
— Ты не справился.
— Знаю.
Я встала, подошла к окну. Лёша всё ещё играл во дворе. Куртка задралась, видна была полоска спины. Скоро похолодает — нужна новая, тёплая.
— Что ты будешь делать? — спросила я, не оборачиваясь.
— Не знаю. Поговорю с мамой. Попробую объяснить.
— А если она не поймёт?
Он не ответил сразу. Потом я услышала, как он встал, подошёл ближе.
— Тогда ей придётся не понять. Потому что я не хочу потерять вас.
Я обернулась. Он стоял рядом, и в его глазах было что-то новое — не решимость, нет. Скорее усталость. Усталость от постоянного разрывания между двумя женщинами, каждая из которых требовала его целиком.
— Хорошо, — сказала я. — Посмотрим.
Вечером Андрей ушёл в магазин и вернулся с двумя большими пакетами. Куртка, штаны, свитера, ботинки. Лёша прыгал от радости, примеряя обновки.
Я смотрела на это и думала о том, что всё ещё не закончилось. Галина Ивановна не сдастся просто так. Будут слёзы, обиды, манипуляции. Но что-то изменилось — Андрей впервые за долгое время сделал выбор. Не знаю, хватит ли у него сил его придерживаться.
Но хотя бы сегодня мой сын лёг спать счастливым, в новой пижаме, пахнущей магазином. И это уже что-то.