Если бы мне сказали тогда, в восьмидесятом, чем это кончится — я бы не поверил.
Декабрь. Столовая на площадке. Передо мной щи и котлета с перловкой, а я сижу и ковыряю вилкой, потому что с утра монтировали на ветру и руки ещё не отошли. Фёдорыч, мой бригадир, мужик за пятьдесят, сел напротив и положил на стол конверт. Мятый, заклеенный хлебным мякишем. Видно, что писали не в конторе — дома, на коленке.
— Почтальонка в цех принесла, — сказал Фёдорыч. — Говорит, в ящик кидать бесполезно, Тамара твоя почту не проверяет.
Я посмотрел на обратный адрес. Новосергиевка, Оренбургская область. Почерк незнакомый. Не отцовский. Повертел конверт в руках и убрал в карман спецовки.
— Ты хоть открой. Из дома же.
— Потом.
Он кивнул. Фёдорыч — единственный на площадке, кто знал, что я уехал из посёлка, не попрощавшись с отцом. Он же и устроил мне вызов на Байконур четыре года назад. Больше мы об этом не говорили.
Вскрыл я конверт вечером, когда дочка Иришка, шести лет, уснула в своей комнате. Мы с женой Тамарой сидели на кухне. Квартиру дали от предприятия, двухкомнатную. Зарплата под двести. Для деревенского парня с монтажным разрядом это была другая жизнь. Ленинск — город закрытый, при космодроме. Попасть можно только по пропуску, уехать — тоже не вдруг.
Письмо было от тёти Зины, соседки отца. Она писала, что отец болеет с осени. Плохо ходит, к врачу отказывается. Огород забросил. Живёт на бычках в томате и хлебе, который тётя Зина приносит два раза в неделю. В конце приписка: «Митя, он тебя не просил звать. Это я сама.»
Тамара прочитала, сложила листок обратно.
— Езжай.
— Тамар, конец года. Бригада опоры монтирует для новой площадки. Уйду сейчас — сорву квартальную премию всему звену. Фёдорыч из-за меня подставится.
— А если хуже станет?
— После Нового года съезжу. Неделя ничего не решит.
Она посмотрела на меня, но спорить не стала. Тамара никогда не давила. Это было и хорошо, и плохо.
Через три дня в дверь постучали. На пороге стоял Константин, наш участковый, сорока лет, — сосед через стенку. В форме, при фуражке. Мы с ним из одного района, оба оренбургские, но дружбы не водили. Он был из тех, кто делает всё по инструкции, даже когда это жестоко. Не со зла. По устройству.
Я думал — опять про чью-то прописку, он за этим следил ревностно. Но Константин прошёл в коридор и заговорил о другом.
— На тебя сигнал пришёл с большой земли. Отец числится одиноко проживающим. Сельсовет запросил: есть ли родственники, почему не помогают. Мне нужно оформить бумагу. Либо ты подтверждаешь, что берёшь заботу на себя, либо дело пойдёт в исполком.
— И что исполком?
— Формально — ничего страшного. Но если дойдёт до разбора на предприятии, будет некрасиво. Монтажник-высотник, зарплата хорошая, а отца бросил.
Я молчал. Константин надел фуражку обратно.
— Я тебя не пугаю, Дмитрий. По-соседски говорю: реши сам, пока за тебя не решили.
Ушёл. Дверь закрыл аккуратно, без стука.
Злился я не на Константина. На себя.
Четыре года назад, когда я получил вызов через Фёдорыча, отец сказал одну фразу. Мы стояли во дворе, он держал грабли, даже из рук не выпустил. Считал, что я должен остаться в посёлке, работать в совхозе, жить при земле. А я хотел уехать. И уехал.
«Езжай. Но назад не жди, чтоб звал.»
И не звал. Четыре года — ни одного письма. Я тоже не писал. Тамара один раз отправила фотографию Иришки — конверт вернулся нераспечатанным. После этого мы перестали пробовать.
На следующий день я пришёл к Фёдорычу. Он сидел в прорабской, заполнял наряды.
— Мне три дня нужно. За свой счёт.
Фёдорыч поднял голову, посмотрел на меня и ничего не спросил. Достал бланк, вписал даты.
— Три дня — это вместе с дорогой. Учти.
— Учту.
Тридцатое декабря. Поздний вечер. Я собирал сумку. Тамара на кухне заворачивала продуктовый заказ, который получила на швейной фабрике к Новому году: банку шпрот, палку копчёной колбасы, коробку конфет «Мишка на Севере». Укладывала аккуратно, перекладывая газетой, чтобы ничего не побилось. Этот заказ она отдавала свёкру, которого ни разу в жизни не видела. Не спросив, не обсуждая.
Кто не застал — поясню. На предприятиях перед праздниками выдавали продуктовые наборы: шпроты, колбаса, горошек, конфеты. За каждым набором стояла очередь, распределяли строго по спискам. Даже в нашем городе, где снабжение было лучше, чем в средней полосе, такой набор считался событием. Отдать его кому-то — жест не пустой.
Иришка вышла из комнаты босиком, в ночной рубашке. Протянула мне открытку. Нарисовала ёлку цветными карандашами — зелёную, с красными шарами. Внизу подписала печатными буквами: «ДЕДУ КОЛЕ».
— Передашь?
— Передам.
Я положил открытку в карман пиджака. Натянул куртку. И уже у двери заметил на тумбочке конверт. Он лежал с утра — Тамара забрала из ящика и не сказала. Обратный адрес — снова Новосергиевка.
Я разорвал конверт. Почерк тёти Зины. Всего две строки.
«Митя, отец умер 22-го. Похоронили 24-го. Прости, что так.»
Две строки. И я понял, что опоздал.
Стоял с открытой дверью. Сумка в одной руке, письмо в другой. Из подъезда тянуло ветром, гулким и ледяным. Из сумки пахло копчёной колбасой. В кармане лежала Иришкина открытка с ёлкой — зелёные и красные штрихи на белом картоне.
Я медленно поставил сумку на пол. Снял куртку, повесил на крючок. Сел на табурет в прихожей, под ковром с оленями, и сидел так, глядя на открытку.
Из кухни Тамара крикнула:
— Ты чего? Автобус через час.
Я молчал.
В феврале тётя Зина прислала посылку. Вещи отца. Одежда, документы, старый будильник. И картонная коробка из-под папирос.
Внутри лежали шестнадцать писем. Все адресованы мне в Ленинск. Адрес правильный — значит, узнавал. Отец писал каждые три месяца, начиная с первого года. Ни одно не отправил. Аккуратные конверты, заклеенные, с марками. Готовые к отправке. И ни один не дошёл до почтового ящика.
На последнем, октябрьском, было приписано карандашом на обороте: «Приезжай. Если хочешь.»
Он писал мне четыре года. Я не писал ему четыре года. Мы оба ждали, что другой сделает первый шаг. И оба промолчали до конца.
Иришкина открытка до сих пор лежит у меня в паспорте. Адресат так и не получил её. Но выбросить я не могу — это единственное письмо в нашей семье, которое было написано вовремя.
Как думаете — стоит ли ворошить прошлое, если тот, с кем нужно поговорить, уже не ответит? Бывало ли у вас так, что важные слова находились слишком поздно? Расскажите в комментариях.