— Слышь, Тань, а мастер-то наш новый всё вокруг тебя круги нарезает. Видела, как он вчера на тебя смотрел, когда ты затирку принимала? — Люська хитро прищурилась и ткнула подругу локтем в бок.
Татьяна, не отрываясь от корыта с раствором, только плечом передернула.
— Ой, перестань, Люсь. Пацан совсем, жизни не видел. Решил, раз баба одна, значит, оголодала, на любого прыгнет. Я ему уже по-хорошему говорила: «Денис, иди к молодым. У меня сыну двенадцать лет и хребет от этой работы через день ломит». А он как об стенку горох. Дожила, мужика отвадить не могу.
— Да ладно тебе, — Люська закинула в рот семечку. — Разница у вас — лет пять, не больше. А парень видный, непьющий. Вдруг это она, судьба-то?
— Судьба… — Таня резко бросила мастерок в ведро. Брызги серого бетона осели на спецовке. — Иди работай, судья. А то сейчас прораба кликну, он тебе быстро язык подрежет.
Люська фыркнула и ушла в соседний бокс, а Таня осталась одна в пустой, пахнущей сыростью будущей школе.
Она ведь тоже когда-то верила в «судьбу». Приехала из деревни в город, кровь с молоком, коса в руку толщиной. Девки ей завидовали, а она всё искала «городского». Чтоб в пиджаке, с часами на кожаном ремешке и пах дорогим одеколоном, а не соляркой.
На последнем курсе училища их отправили на практику. Глава управления, Игорь Николаевич, был именно таким: представительным, вальяжным, с мягким вкрадчивым голосом. Он сразу выделил Таню из стайки испуганных практиканток. Погрозил в шутку пальцем: «Ты, красавица, будешь за старшую. С тебя и спрошу, если стены будут кривые».
Спрашивал он долго. По вечерам, в пустых бытовках, пахнущих канифолью и пылью. Таня, дура деревенская, в рот ему заглядывала. Думала — любовь, думала — замуж позовет, в городскую квартиру заберет. А когда практика кончилась, Игорь Николаевич просто пожал всем руки и развернулся, чтобы уйти.
Таня тогда за ним кинулась, схватила за локоть в коридоре:
— А как же я? А мы? Когда свадьба-то?
Он остановился, огляделся по сторонам и так сжал ей руку выше локтя, что синяк потом месяц не сходил.
— Какая свадьба, девочка? У меня двое детей и жена — дочь замминистра. Был роман, и хватит. Не хочешь позора — забудь всё сейчас же. Прощай.
И ушел. Не оглянулся.
Потом были слезы на материнском плече в родной деревне. Мать тогда только вздохнула: «Рожай. Справимся. Бабка твоя в войну троих подняла, когда похоронку получила, и мы не пропадем. Лишь бы здоровый был».
Так и появился Пашка.
Сейчас сыну уже двенадцать. Таня давно вернулась в город, вкалывает на стройках, на лето отправляет Пашку к бабушке. Мать сдает — годы на ферме даром не проходят, ноги гудят, спина не разгибается. Таня и сама каждый отпуск проводит на грядках, кверху воронкой. Зато овощи свои, и копейка в кармане целее.
Денис появился на их участке полгода назад. Мастер, молодой, серьезный. Все разведенки в бригаде тут же перья распустили, а Таня даже глаз не поднимала. Куда ей?
Он начал с шоколадок. Принесет к чаю, положит на подоконник. Таня смеялась:
— Денис, ты чего? Жениться придется, если так заигрывать будешь.
А он посмотрел ей прямо в глаза, не моргая:
— А я, может, и женюсь.
У Тани тогда аж дар речи пропал. Шоколадка в горле застряла.
— Ты что, шуток не понимаешь?
— Не понимаю, — отрезал он.
После смены он подкараулил её у ворот:
— Татьяна, пойдем в кино?
— Ты опять? — она аж простонала от досады. — Вон, Машка со второго этажа по тебе сохнет, молодая, звонкая. Чего тебе от меня-то надо?
Денис дернул плечом:
— Просто вы мне нравитесь. И намерения у меня серьезные.
Таню вдруг такое зло взяло. «Серьезные», значит? Ну, сейчас я тебе устрою проверку на вшивость.
— А знаешь что, герой? Поехали завтра со мной в деревню. К матери, к сыну. Помощь там нужна, забор завалился, картошка не полота. Посмотришь на мою «романтику», а там и решим.
Она ждала, что он начнет отмазываться — мол, дела, планы. А он просиял:
— С удовольствием. Давно хотел с твоими познакомиться.
Пашка встретил гостя волком. Смотрел из-под лобья, на вопросы отвечал сквозь зубы. Таня, злорадствуя, выдала Денису старые отцовские штаны и погнала к сараю — доски приколачивать. Сама ушла в огород, думала: «Сейчас помашет молотком часок, руки в кровь собьет и сбежит в свой город, роняя тапки».
Выглянула через час из-за кустов смородины и замерла. Денис, потный, в пыли, что-то увлеченно объяснял Пашке, показывая, как правильно держать уровень. А сын, который к чужим мужикам сроду не подходил, хмыкал, но подавал гвозди.
Вечером, когда Денис ушел умываться к колодцу, Пашка шепнул матери:
— Мам, он нормальный. Руки откуда надо. Если че — выходи за него.
Мать на крыльце тоже глаза платком вытирала:
— Дождалась ты, дочка, судьбу свою. Хороший парень, надежный.
Таня только руками развела. Как так? Без неё всё решили. А она? Она ведь привыкла одна, коконом обросла, броню нарастила.
— Какие роды по счету? — медсестра в приемном покое сонно поскрипывала ручкой по бумаге.
Татьяна, согнувшись пополам от очередной схватки, прохрипела:
— Вторые…
Медсестра подняла глаза, оценила ситуацию и скомандовала:
— Быстро в отделение. И успокойте уже своего мужа, он сейчас двери с петель сорвет.
Таня обернулась. Там, за стеклом, метался Денис. Бледный, взъерошенный, он выглядел так, будто это его сейчас везут на каталку. Она подошла к стеклу, приложила ладонь.
— Езжай домой, Дениска. За Пашкой присмотри, чтоб поел. Всё хорошо будет.
— Точно? — он приник к стеклу, глаза расширенные, губы трясутся. — Может, я с тобой?
Медсестра не выдержала, расхохоталась:
— Идите уже, папаша! Без вас родим.
Потом, уже везя каталку по коридору, тихо спросила у Татьяны:
— Что, первый раз папой становится? Волнуется так, будто сам рожает.
Татьяна улыбнулась сквозь боль, вытирая пот со лба.
— У него — первый. И у меня… первый.
Медсестра недоверчиво глянула на её живот, потом на документы:
— В смысле? Вы же сказали — вторые роды.
— Ребенок — второй, — Таня закрыла глаза, вспоминая теплые руки Дениса и то, как он приколачивал доски вместе с её сыном. — А мужчина в жизни — первый. Единственный и настоящий.