Отец умирал в районной больнице, в палате на двоих, но соседняя койка пустовала. Я приезжал к нему каждую пятницу после работы, садился на табуретку у изголовья и подолгу молчал. Рак съел его за полгода. Сначала он ещё шутил, ругал больничную еду, просил привезти солёных огурцов. Потом перестал просить, потом перестал шутить, а под конец почти не открывал глаз.
В тот день, когда всё и случилось, на улице лил дождь. Сентябрь выдался холодным, мокрым, ветки тополя за окном хлестали по стеклу. Отец лежал бледный, почти прозрачный, руки поверх одеяла – синие вены, жёлтая кожа. Я чистил яблоко, срезал тонкую ленточку кожуры, думал о своём. О работе, о жене, о том, что скоро опять платить кредит.
Миша, – вдруг позвал он. Голос был тихий, но чёткий, не как в последние дни, когда он просто мычал.
Я поднял голову.
Отец смотрел на меня. Глаза у него были ясные, почти как раньше, до болезни.
Слушай меня внимательно, – сказал он и попытался приподняться на подушке. Я бросил яблоко, подскочил, подложил ему вторую подушку под спину. Он тяжело дышал, но говорил твёрдо.
Дом в деревне – это всё, что у нас есть. Там твоя мать родилась, там ты первые шаги сделал. Помнишь яблоню у крыльца?
Помню, пап.
Не смей продавать дом. Ни при каких обстоятельствах. Это не просто стены, это – род. Вы с Анной должны его сохранить. Для своих детей, для памяти. Обещай мне.
Я кивнул.
Обещаю, пап.
Он сжал мою руку – пальцы сухие, горячие.
И Нине… – он запнулся, перевёл дух. – Сестре моей, тёте твоей. Ничего не давайте. Ни метра, ни гвоздя. Она неблагодарная. Она нас чужими считает, только о себе думает. Я знаю, она придёт, когда меня не станет. Ты гони её. Понял?
Понял, пап. Но зачем ей наш дом?
Отец усмехнулся, точнее, уголки губ дрогнули.
Затем, что она всегда завидовала. Что у нас семья, что у меня жена есть, дети. А у неё Виктор – бездельник, с работы выгоняют, всё матери на шею садится. Она думает, что раз она моя сестра, то ей половина положена. Но я тебе говорю: дом – ваш. Материнский дом. Нина туда ни ногой.
Я пообещал ещё раз. Он закрыл глаза, и я подумал, что он уснул. Сидел ещё минут двадцать, потом вышел в коридор позвонить жене. Сказал, что всё плохо, что отец, кажется, прощается.
В палату я вернулся уже под вечер. Отец лежал тихо, я пододвинул табурет, взял недочищенное яблоко. И тут он снова заговорил, не открывая глаз:
Миш, ты мать не бросай. Она без меня пропадёт. Она добрая, доверчивая. А кругом люди злые. Особенно Нина. Она мать твою невзлюбила с первого дня. Скажет что-нибудь – не верь. Иди сразу к адвокату, если что.
К какому адвокату, пап? – не понял я.
К любому. Документы все у матери в шкафу, в синей папке. Я всё собрал. Справки, выписки, бумаги на дом. Нина хитрая, она может такое придумать… Ты будь начеку.
Хорошо, пап. Я понял.
Он замолчал надолго. Я сидел, смотрел, как за окном темнеет, как зажигаются фонари на больничной территории. Потом отец задышал часто-часто, я испугался, побежал за медсестрой. Она пришла, посмотрела, сказала: «Похоже, сегодня». Я позвонил матери, она заплакала в трубку, сказала, что выезжает на такси, хотя от деревни до города сто километров. Я позвонил Анне. Сестра ответила после пятого гудка, голос у неё был уставший.
Миш, я не могу приехать. У Лизы температура сорок, скорая только что уехала. Муж в командировке. Я если уеду, детей не с кем оставить.
Я понимаю, – сказал я. – Я тут. Позвоню, если что.
Она всхлипнула.
Ты держись там. Я папу люблю. Просто… не получается.
Я вернулся в палату. Мать приехала через полтора часа, заплаканная, в мокром плаще. Села с другой стороны кровати, взяла отца за руку. Он открыл глаза, посмотрел на неё, улыбнулся еле заметно.
Надя, – прошептал он. – Ты не бойся. Я там подожду.
Мать разрыдалась, уткнулась лицом в его плечо. Я вышел в коридор, чтобы не мешать. Стоял у окна, смотрел на дождь, курил в форточку, хотя нельзя.
Отец умер под утро. Медсестра зашла проверить давление, посмотрела, покачала головой. Мать спала сидя на стуле, я её разбудил. Она не сразу поняла, а когда поняла – закричала. Тихо, сдавленно, как кричат, когда сил уже нет. Я обнял её, и мы стояли так, пока не пришли санитары.
На похоронах было много народу. Деревня у нас дружная, приехали соседи, дальние родственники. Тётя Нина явилась в чёрном платье, с огромным бантом, который совершенно не подходил к моменту. Она громко командовала, кому куда встать, где положить венки, как нести гроб. Мать молчала, только смотрела на неё испуганно. А я тогда не придал значения. Думал, человек переживает, хочет помочь. Знал бы я тогда, что она уже прикидывает, какую часть дома оттяпает.
Поминки организовали в родительском доме. Народ набился – яблоку негде упасть. Стол ломился от еды: кутья, блины, рыба, компот. Все говорили об отце, вспоминали, какой он был золотой человек, как всю жизнь работал, как дом построил, как сад вырастил. Я слушал и комок к горлу подкатывал.
Тётя Нина сидела во главе стола, рядом с ней её сын Виктор, мой двоюродный брат. Мужик сорока лет, который нигде подолгу не работал, вечно жаловался на жизнь и любил выпить. Он помалкивал, только косился на закуску и налегал на горячее. А Нина вела себя так, будто она здесь главная. Всё время перебивала, вставляла свои замечания, рассказывала, как она отца любила, как они в детстве дружили.
Мать сидела тихая, убитая горем, слова лишнего не скажет. Анна приехала на один день, оставила детей на свекровь, но выглядела замученной, постоянно смотрела на часы. Я пытался поддерживать разговор, но мысли путались.
И вот когда уже почти все разошлись, остались только самые близкие, Нина вдруг отодвинула тарелку, вытерла рот салфеткой и сказала громко, на всю комнату:
Ну что, Надя, горе-то какое. Теперь тебе одной в доме не управиться. Я тут поживу немного, помогу. Дом старый, за ним глаз да глаз нужен. А вы с Мишей в городе, далеко, не наездитесь.
Мать подняла на неё глаза, непонимающе.
Нина, спасибо, конечно, но мы как-нибудь сами. Я пока у Миши поживу, отойду от горя.
Нина усмехнулась – нехорошо так, с прищуром.
Сама? А кто ты такая, чтобы тут распоряжаться? Я, между прочим, тоже родная сестра покойного. Мне здесь по праву половина положена. Или вы думали, я так просто пришла, хвост трубой?
Повисла тишина. Виктор перестал жевать и уставился на нас.
Какая половина, Нина? – тихо спросила мать. – Дом наш, мы с твоим братом сорок лет прожили, всё вместе строили.
Прожили, – передразнила Нина. – А строить кто помогал? Я деньги давала! Лет десять назад. Тысячу долларов давала на ремонт печки. Забыли?
Я вспомнил эту историю. Действительно, когда я ещё в школе учился, у нас печка развалилась, отец взял у Нины в долг. Но он же отдал! Через полгода отдал, я сам видел, как он передавал ей конверт. Даже спасибо сказала.
Ты их получила обратно, – сказала мать.
А расписка? – подал голос Виктор. – Расписку брали, что мы получили? Нету расписки? Значит, долг не закрыт.
У меня челюсть отвисла. Я смотрел на этого лысеющего мужика в растянутой футболке и не верил своим ушам.
Вы что, с ума посходили? – вскочил я. – У людей горе, отец только что похоронен, а вы с расписками лезете? Вон из дома!
Нина встала, поправила платье, бросила на меня злой взгляд.
Ах так? Ну смотри, Михаил. Я по-хорошему хотела. Ещё вспомнишь мои слова. Придёшь прощения просить – поздно будет.
Она вышла, хлопнув дверью так, что стекла в серванте звякнули. Виктор поплёлся за ней, на ходу запихивая в рот бутерброд.
Мать заплакала. Анна сидела белая, губы трясутся. Я подошёл к матери, обнял.
Мам, не плачь. Это они сгоряча. Одумаются.
Но внутри у меня уже поселился холодок. Я вспомнил слова отца: «Нина хитрая, она может такое придумать». Выходит, он знал. Знал, что сестра его только и ждёт, чтобы вцепиться в дом. И предупредил меня.
Но я тогда ещё не понимал, насколько всё серьёзно. Думал, побузят и успокоятся. Ошибся.
После похорон прошло две недели. Мать жила у нас в городе, в моей квартире. Ей было тяжело, она почти не выходила из комнаты, всё перебирала отцовские фотографии, плакала по ночам. Жена моя, Лена, пыталась её отвлекать, заваривала чай с мятой, звала смотреть телевизор. Мать кивала, но через пять минут уходила к себе.
Я звонил в деревню почти каждый день. Сначала тётя Нина трубку не брала. Потом взяла, голос сладкий, приторный.
Мишенька, чего звонишь? Всё нормально у нас. Дом под присмотром.
Я говорил ей, чтобы не смела ничего трогать, что мы сами разберёмся. Она отвечала: конечно-конечно, что ты, я же помогаю.
Анна позвонила через неделю после похорон. Спросила, как мать, как дела с домом. Я рассказал про тётку. Анна вздохнула.
Миш, может, ну её? Пусть живёт пока. Всё равно дом пустой стоит. А она хоть приглядит.
Я удивился.
Ты чего? Отец же просил не пускать.
Миш, отец умер. А жизнь продолжается. У неё, между прочим, тоже горе. Брат всё-таки.
Я промолчал. Спорить не хотелось.
В субботу я поехал в деревню один. Решил проверить, что там да как, заодно забрать отцовские документы, которые он перед смертью велел найти. Мать сказала, что они в шкафу, в синей папке.
Подъезжаю к дому и сразу вижу – что-то не так. Калитка закрыта на новый замок, блестящий, амбарный. Моего старого висячка нет. Я дёрнул – заперто. Постучал. Тишина.
Я обошёл дом кругом, заглянул в окно. Внутри свет горит, на кухне кто-то ходит. Постучал в окно – вышла тётя Нина, в мамином халате, в маминых тапках. У меня внутри всё перевернулось.
Открывай, – крикнул я.
Она не спеша вышла на крыльцо, руки скрестила на груди, смотрит сверху.
Чего шумишь, Миша?
Это мой дом. Почему замки сменили?
А мы для порядка. Тут шастают всякие, а вещи отцовские ценные. Мы с Витей решили посторожить, пока вы там в городе прохлаждаетесь.
Я еле сдержался, чтобы не нагрубить.
Открой калитку. Мне документы нужны.
Она помялась, но открыла. Я прошёл во двор, поднялся на крыльцо. В сенях беспорядок – отцовские сапоги валяются, инструменты разбросаны. Захожу в дом и вижу: на столе бутылка, закуска, пепельница полная. В комнате отца – шкаф открыт, вещи на кровати грудой.
Вы что тут, обыск устроили? – спросил я.
Нина зашла следом, встала в дверях.
Мы разбирали. Всё равно добру пропадать. Витя вот куртку отцовскую взял, ему как раз размер.
Я прошёл в спальню родителей. Синяя папка стояла на месте, в шкафу, где мать и сказала. Я взял её, проверил – документы на месте. Выхожу, а в коридоре уже Виктор стоит, пьяный, лыбится.
О, Мишаня, привет. Че такой злой? Выпей с нами, помянем.
Я молча прошёл мимо, вышел на крыльцо. Нина за мной.
Миша, ты это, не сердись. Мы ж по-родственному. Дом большой, одни мы тут не пропадём. А ты приезжай, когда хочешь.
Я остановился, посмотрел на неё.
Тётя Нина, вы тут временно. Пока мать не решит, что делать с домом. И вещи отцовские не трогайте. Это наше.
Она поджала губы.
Ваше-наше. А я, между прочим, сестра. Мне тоже что-то должно перепасть. Или вы с Анной всё поделите, а меня за порог?
Я не стал отвечать. Сел в машину и уехал.
Всю дорогу обратно злость душила. Халат мамин, куртка отцовская, замки новые – они там уже как дома. А мать даже не знает.
Вечером рассказал матери. Она заплакала.
Это она всегда такая была. Ещё при жизни отца завидовала. Дом наш, говорит, на двоих строили. А как строила? Раз в год приедет, покричит и уедет. Отец всё сам.
Я успокаивал, а сам думал, что надо что-то делать. Но что?
На следующей неделе я снова поехал. На этот раз взял с собой участкового, позвонил ему заранее, договорился. Молодой парень, лейтенант, фамилия Соколов. Приехали вместе. Нина открыла, увидела форму, лицо вытянулось.
Здравствуйте, граждане. Проверка, – сказал участковый. – Документы на дом есть?
Нина засуетилась.
Какие документы? Я тут живу, я сестра покойного.
Я показал участковому свидетельство о смерти отца, свои документы, объяснил ситуацию. Соколов кивнул, прошёл в дом. Осмотрел всё, записал что-то в блокнот.
Гражданка Нина, вы здесь прописаны?
Нет, – буркнула она.
На каком основании проживаете?
Так родственники же. Помогаю. Дом сторожу.
Участковый посмотрел на меня.
Собственник кто?
Мать моя. Она в городе сейчас.
Значит так, – сказал Соколов. – Без согласия собственника проживание здесь незаконно. Это раз. Самовольная смена замков – самоуправство. Это два. Если собственник напишет заявление, я вынужден буду принять меры.
Нина побледнела, но виду не подала.
Да пожалуйста. Я и сама уйду. Только пусть тогда сами тут и живут, а я умываю руки.
Она ушла в комнату, хлопнула дверью. Виктор сидел на кухне, молчал, в тарелку смотрел.
Я спросил участкового, можно ли их выселить прямо сейчас. Он развёл руками.
Если бы они буянили, ломали что-то, угрожали – тогда можно. А так – это гражданско-правовые отношения. Пишите заявление, потом суд. Месяца два-три. Но если они сами не уйдут, принудительно выселим.
Я вышел на крыльцо, закурил. Соколов подошёл.
Слушай, мужик, я тебе по-человечески скажу. Тётка твоя – та ещё штучка. Я её знаю, она тут у всех на заметке. Соседи на неё жаловались, что угрожала кому-то. Но доказательств нет. Ты с ней поаккуратнее. Она может такого наворотить.
Спасибо, – сказал я.
Уехал я тогда ни с чем. Нина осталась в доме. Я позвонил Анне, рассказал. Она молчала, потом говорит:
Миш, может, ну её к чёрту? Пусть живут. Нам что, этот дом дороже нервов?
Дороже, – ответил я. – Отец просил.
Анна вздохнула и положила трубку.
Прошёл месяц. Октябрь выдался дождливым, холодным. Мать немного пришла в себя, начала выходить на кухню, даже смотрела телевизор. Я старался не говорить про дом, но она сама спрашивала.
Миша, что там? Нина не уходит?
Я врал. Говорил, что всё нормально, что разбираемся. Но сам видел, что она не верит.
Однажды вечером раздался звонок. Я снял трубку – Виктор, пьяный в стельку.
Миха, приезжай, забери нас. Мать в больницу попала, сердце прихватило. Я один не управлюсь.
Я опешил.
В какую больницу?
В районную, в городе. Приезжай, а?
Я положил трубку, посмотрел на Лену.
Съездить надо.
Она покачала головой.
Они тебя используют, Миша.
Знаю. Но если правда сердце – не могу бросить.
Приехал я в больницу на следующий день. Нашёл Нину в коридоре, сидит на скамейке, бледная, губы синие. Увидела меня, глаза отводит.
Что случилось?
Давление, – говорит. – Скорая увезла. Спасибо, что приехал.
Я пошёл к врачу. Врач сказал, что инфаркт не подтвердился, но гипертонический криз, нужно лежать, наблюдаться. Дня три-четыре.
Я вернулся к Нине.
Что с Виктором? Один в доме?
А что ему сделается? Сидит, дом стережёт.
Я поехал в деревню. В доме было темно, только на кухне горел свет. Захожу – Виктор спит за столом, голова на руках, пустая бутылка рядом. На плите кастрюля с чем-то пригоревшим, по всему дому запах гари.
Я разбудил его. Он долго не мог понять, где он, кто я. Потом узнал, замычал.
Мамка где?
В больнице. Ты чего творишь? Спалишь дом.
Он отмахнулся.
Не спалю. Я аккуратный.
Я прошёлся по дому. В комнате отца всё перерыто, на полу отцовские медали, которые он с войны хранил, валяются. Я собрал их, положил в шкаф. На кухне открыл холодильник – пусто, только бутылки.
Я ушёл, даже не попрощавшись.
Через три дня Нина выписалась. Позвонила мне сама, голос сладкий.
Миша, спасибо тебе, что не бросил. Ты настоящий родственник. Мы с тобой в расчёте.
Я промолчал.
А она продолжает:
Ты это, не думай плохо. Мы с Витей скоро съедем. Найдём квартиру, освободим дом. Только ты нас не гони, дай время.
Я ушам своим не поверил.
Когда съедете?
Месяца через два. Витя работу нашёл, деньги появятся.
Я повесил трубку и долго сидел, смотрел в стену. Два месяца. Она что, издевается?
Вечером позвонила Анна. Голос злой, усталый.
Миш, она мне звонила. Тётя. Сказала, что ты её в больницу отвозил, что вы теперь друзья. Что, правда?
Я объяснил, как было. Анна молчала.
Она врет, Миш. Она всегда врет. Ты ей веришь?
Не верю. Но что делать?
Не знаю. Я приехать не могу, сама знаешь. Дети, работа. Разбирайся сам.
И положила трубку.
А я сидел и думал, что отец был прав. Нина не уйдёт просто так. Она будет врать, притворяться, давить на жалость, но дом не отдаст. И что мне с этим делать – я не знал.
Ноябрь подкрался незаметно. Ударили морозы, выпал снег. Я собрался и поехал в деревню – проверить, как там дом, не замёрзнут ли трубы, не лопнет ли печка. Заодно решил поговорить с Ниной по-человечески.
Подъезжаю – а у дома машина незнакомая, дорогая, иномарка чёрная. На крыльце Виктор с каким-то мужиком курят, ржут. Я захожу во двор, они замолчали, смотрят настороженно.
Здорово, – говорю.
Привет, – Виктор мнётся. – Ты чего?
Дом проверить.
Прохожу мимо них, открываю дверь. В доме тепло, натоплено, на кухне Нина чай пьёт с ещё одним мужиком, незнакомым. Увидела меня, засуетилась.
Миша, приехал? А мы тут гостей принимаем. Это вот Сергей, друг Витин.
Я кивнул. Сергей оглядел меня, хмыкнул, допил чай и вышел. Нина за ним.
Я прошёл по комнатам. Вроде всё цело. Печка работает, трубы тёплые. Вышел на кухню, сел.
Тётя Нина, давай поговорим.
Она села напротив, смотрит настороженно.
Говори.
Когда вы съезжаете? Месяц уже прошёл.
Она вздохнула, сложила руки на груди.
Миша, ты пойми. Витя работу нашёл, но первую зарплату только через месяц дадут. Мы пока копим. Вот накопим – сразу съедем. Честное слово.
Я посмотрел ей в глаза. Врала. Я это видел.
А машина чья у дома?
Это Сергея. Он помочь приехал, печку посмотреть. Он печник.
Ага, – сказал я. – Печник.
Встал и пошёл к выходу. На крыльце остановился, обернулся.
Тётя Нина, я в суд подам. Если вы не съедете добровольно.
Она побелела.
За что? Я же по-родственному! Я же помочь хочу!
Ты помочь? Ты захватила дом, пока мать в горе. Ты вещи отцовские растащила. Ты врёшь мне каждый день. Какая ты мне родственница?
Я уехал, а у самого руки тряслись.
Вечером позвонил Анне. Рассказал про суд. Она молчала долго, потом говорит:
Миш, я с тобой. Что надо делать?
Я удивился.
Ты же говорила – ну их.
Говорила. Но это наш дом. Отцовский. Я тоже хочу, чтобы он нам остался.
И мы начали готовиться к суду.
После того разговора с Анной я решил действовать быстро. Пока мы с ней на одной волне, пока она готова поддержать, нужно было собирать документы и искать адвоката. Я вспомнил, что отец перед смертью говорил про синюю папку. Мать отдала мне её, когда я приехал от Нины. В папке лежали свидетельство о праве собственности на дом, старые квитанции об уплате налогов, какие-то справки из сельсовета и выписки из похозяйственной книги. Всё это я сложил в отдельную папку и начал искать юриста.
Лена, моя жена, посоветовала своего знакомого. Сказала, что у неё на работе с ним консультировались по наследственным делам. Я позвонил, договорился на встречу. Адвоката звали Олег Викторович, мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках, говорил спокойно, без лишних эмоций. Выслушал меня, просмотрел документы, покачал головой.
Ситуация у вас классическая, – сказал он. – Родственники, которые чувствуют безнаказанность. Ваша тётя не имеет никаких законных прав на этот дом. Собственник – ваша мать. Даже если бы тётя давала деньги, без расписки и без договора займа это подарок. Подарки не возвращают.
Я вздохнул с облегчением.
Значит, мы выиграем?
Выиграть – да. Но есть нюанс. Суд требует доказательств, что они там живут незаконно, что они захватили дом. Нужны свидетели, нужны акты от участкового, нужны ваши заявления в полицию. Если у вас этого нет, процесс затянется.
Я рассказал про участкового Соколова, про то, что он приезжал, составлял какой-то протокол. Олег Викторович кивнул.
Это хорошо. Надо взять у него копию. Ещё нужно, чтобы ваша мать написала заявление о том, что она не давала согласия на проживание. И желательно, чтобы соседи подтвердили, что тётя вселилась самовольно, без разрешения.
Я поехал в деревню на следующий же день. Решил поговорить с соседями. Соседи у нас хорошие, с одной стороны дядя Коля, пенсионер, с другой – тётя Зина, одинокая женщина лет шестидесяти. Я зашёл сначала к дяде Коле. Он сидел во дворе, чинил сетку для забора. Увидел меня, отложил плоскогубцы.
Миша, привет. Давно не видел. Как мать?
Держится, дядь Коль. Я к вам за советом.
Я рассказал про Нину, про то, что она в доме живёт, замки поменяла, вещи отцовские растаскивает. Дядя Коля слушал, хмурился, потом сплюнул.
Знаю я эту Нину. Она ещё при твоём отце крутилась. Всё вынюхивала, выспрашивала. А этот Виктор – вообще оторви и выбрось. Пьют, шумят, музыка по ночам. Я уже участковому звонил, два раза приезжал, угомонил их. Но ненадолго.
А вы готовы показать в суде, что они там незаконно?
Дядя Коля помялся.
Понимаешь, Миша, я человек старый, мне с ними ещё рядом жить. Если я против них пойду, они мне окна побьют или собаку отравят. От них станется.
Я не стал настаивать. Пошёл к тёте Зине. Та встретила меня на пороге, всплеснула руками.
Мишенька, заходи, чайку попьём.
Я зашёл, рассказал то же самое. Тётя Зина вздохнула, села напротив.
Миша, я всё понимаю. Твоя правда. Но я одна, мужика в доме нет. А они вон какие – Нина наглая, Виктор пьяный. Они мне пригрозили уже. Сказали, если я хоть слово скажу, они меня отсюда выживут.
Что сказали? Когда?
А недели две назад. Я вышла во двор, а Виктор через забор перегнулся и говорит: «Ты, бабка, не высовывайся. Мы тут надолго. А будешь языком трепать – худо будет». Я испугалась, Миша. Прости.
Я ушёл ни с чем. Соседи боялись. И их можно было понять – Нина с Виктором действительно вели себя как хозяева жизни.
Вечером я сидел на лавочке у дома, курил, смотрел на окна. Внутри горел свет, слышалась музыка, кто-то смеялся. Они там праздновали что-то. Может, мою беспомощность.
Я позвонил Олегу Викторовичу, рассказал про соседей. Он сказал, что это плохо, но не смертельно. Главное – заявления в полицию и акты участкового. И ещё он посоветовал написать Нине официальное требование освободить жильё, заказным письмом с уведомлением. Чтобы был документ, что она предупреждена.
Я так и сделал. Написал простое письмо от имени матери: мол, прошу освободить дом в течение десяти дней с момента получения письма. Отправил заказное. Через неделю пришло уведомление – Нина получила. Я вздохнул с облегчением. Теперь есть доказательство.
Десять дней прошли. Нина не съехала. Я позвонил участковому Соколову. Он сказал, что может составить ещё один протокол, но опять же – если нет нарушения общественного порядка, то просто так выселить не имеет права. Нужно решение суда.
Я поехал к Олегу Викторовичу, подал документы на суд. Он сказал, что процесс займёт месяца два, не меньше. Надо набраться терпения.
В конце ноября выпал снег, ударили морозы. Я ездил в деревню раз в неделю, проверял, как там дом. Нина открывала дверь, смотрела волком, но не выгоняла. Виктор, если был трезв, отворачивался. Один раз я заметил, что из сарая пропал лодочный мотор – отцовский, старый, но рабочий. Я спросил у Нины, где мотор. Она пожала плечами.
А я откуда знаю? Может, Витя взял починить. Он умелец.
Я нашёл Виктора, спросил прямо. Он замялся, потом сказал:
Да взял я, Миш. Продал. Деньги нужны были. Долг отдам.
Я чуть не задохнулся от злости.
Ты что, охренел? Это отцовское! Ты не имеешь права!
Виктор махнул рукой и ушёл в дом.
Я позвонил участковому. Соколов приехал через час. Составил протокол, опросил Виктора. Тот признался, что продал, но сказал, что купил новый, лучше, и скоро поставит. Врал, конечно. Соколов сказал, что это уже кража, можно заводить уголовку. Но Виктор умолял не делать этого, обещал вернуть деньги. Я подумал и решил пока не давать ход. Пусть суд сначала решит вопрос с выселением.
Декабрь подкрался незаметно. Мать всё ещё жила у нас, но начала собираться домой. Говорила, что хочет в деревню, что ей тут душно, что она по дому скучает. Я отговаривал, говорил, что там Нина, что она не ушла. Мать вздыхала, кивала, но я видел, что она не верит, что Нина может быть такой плохой.
Однажды вечером раздался звонок. Я снял трубку – Нина.
Миша, приезжай. Тут такое...
Голос у неё был испуганный, не как обычно.
Что случилось?
Витю избили. В больнице он. Я одна в доме, боюсь. Приезжай, ради бога.
Я опешил.
Кто избил?
Не знаю. Какие-то люди приезжали, спрашивали что-то. Он вышел, они его – и по голове. Я в окно видела. Уехали, а он лежит. Я скорую вызвала.
Я молчал. Не верил ни одному её слову.
Миша, я прошу, приезжай. Я одна ночью боюсь. Дом большой, темно. Вдруг они вернутся?
Я вздохнул.
Завтра приеду.
Утром я поехал. В доме было холодно, печка не топлена. Нина сидела на кухне, закутанная в мамин халат, пила чай. Увидела меня, заплакала.
Миша, спасибо, что приехал. Я так испугалась.
Где Виктор?
В больнице. Сотрясение, говорят, и рёбра сломаны.
Я сел напротив.
Кто это был?
Нина замялась, отвела глаза.
Не знаю. Может, из-за денег. Он занял у кого-то, не отдал.
Я посмотрел на неё. Врёт. Или не до конца говорит правду.
Тётя Нина, я тебя предупреждал. Если вы с Виктором во что-то вляпались, это ваши проблемы. Дом здесь ни при чём.
Она вдруг выпрямилась, глаза злые стали.
Ах, ни при чём? А ты знаешь, что Витя этот дом чуть не продал?
У меня сердце ёкнуло.
Что?
Нина поняла, что сболтнула лишнего, но было поздно.
Был тут один человек, Сергей, помнишь, приезжал? Он предложил Вите продать дом. За полцены, конечно. Но Витя согласился. Документы твои искал, но не нашёл. Ты их, видно, забрал.
Я вскочил.
Вы что, идиоты? Дом не ваш! Как вы могли продавать?
Нина испугалась, замахала руками.
Да не продали же! Не нашли документы! А Сергей этот, он, видно, решил по-другому вопрос решить. Вот Витю и побили.
Я вышел на крыльцо, закурил. Руки тряслись. Вот оно что. Они не просто живут в доме, они пытались его продать. Чужим людям. Без документов. Как ларёк на вокзале.
Я вернулся в дом.
Где этот Сергей? Как найти?
Нина пожала плечами.
Не знаю. Витя с ним договаривался.
Я позвонил Олегу Викторовичу, рассказал. Он сказал, что это серьёзно, что если есть попытка мошенничества с недвижимостью, нужно заявление в полицию. Но без доказательств опять же сложно. Надо, чтобы Виктор дал показания.
Виктор в больнице лежал три дня. Потом его выписали. Я приехал к нему домой, в деревню. Он сидел на кухне, замотанный бинтами, пил чай. Увидел меня, поморщился.
Чего пришёл?
Поговорить надо.
Я сел напротив.
Рассказывай про Сергея. Кто он, что хотел.
Виктор молчал долго, потом заговорил.
Сергей этот – из города. Сказал, что скупает дома в деревне, под дачи. Предложил продать. Я сказал, что дом не наш, а материн. Он говорит: а ты оформи на себя, через суд, что ты там живёшь, что ухаживаешь. Я и подумал... Глупость, да.
Я слушал и не верил своим ушам.
Ты понимаешь, что это мошенничество? Что тебя могли посадить?
Виктор вздохнул.
Понимаю теперь. Мать меня ругала. Сказала, что я идиот.
Где сейчас Сергей?
Не знаю. После того, как меня побили, он пропал. Телефон не отвечает.
Я встал.
Слушай, Виктор. Если ты хочешь как-то загладить вину, тебе придётся дать показания в полиции. Про Сергея, про попытку продажи. Иначе я напишу заявление на тебя за кражу мотора. Выбор за тобой.
Виктор побледнел.
Ты чего, Миш? Я ж по глупости. Мать меня убьёт.
А меня отец убил бы, если б узнал, что вы тут творите.
Я ушёл, оставив его думать.
Через два дня он позвонил сам.
Миш, я согласен. Приезжай, пойдём в полицию вместе.
Мы пошли к Соколову. Виктор написал заявление о том, что неизвестный ему Сергей предлагал купить дом, не принадлежащий ему, и угрожал после отказа. Соколов принял заявление, сказал, что будут искать.
Нина после этого случая притихла. Перестала звонить, перестала требовать. Сидела в доме тихо, как мышь. Виктор тоже не высовывался. Я думал, может, они образумятся и съедут сами.
Но не тут-то было.
В конце декабря, перед самым Новым годом, мне позвонила мать. Она была в деревне.
Миша, приезжай. Нина говорит, что она заболела, что не может встать. Я ей еду принесла, а она меня не пускает, кричит, что я отравить хочу. И Виктор пьяный, шумит. Я боюсь.
Я сорвался и поехал.
Я приехал в деревню через два часа. Мать сидела в машине, которую я оставил у соседей, боялась подходить к дому. Увидела меня, вышла, лицо заплаканное, руки дрожат.
Миша, она кричала на меня. Сказала, что я чужая здесь, что отец бы меня выгнал, если б видел, что я творю. Я ничего не творю, Миша. Я просто пришла еду принесла, думала, может, помочь надо.
Я обнял мать.
Мам, ты никуда больше не ходи. Я сам разберусь.
Я подошёл к дому. На стук никто не открыл. Тогда я обошёл кругом, заглянул в окно. На кухне горел свет, Нина сидела за столом, пила чай. Виктора не было видно. Я постучал в окно. Нина подняла голову, увидела меня, отвернулась.
Я пошёл к крыльцу, дёрнул дверь. Заперто. Тогда я просто сел на ступеньку и закурил. Решил ждать.
Минут через двадцать дверь приоткрылась. Нина выглянула, глаза злые.
Чего сидишь? Иди отсюда.
Открывай, поговорить надо.
Не о чем говорить.
Есть о чем. Открывай, или я вызываю участкового и пишу заявление, что ты мою мать не пускаешь в её собственный дом.
Нина помялась, но дверь открыла. Я зашёл. На кухне было грязно, немытые тарелки, окурки в блюдце. Виктор спал в комнате на диване, храпел на весь дом.
Садись, – буркнула Нина.
Я не сел.
Слушай сюда. Мать пришла к тебе с добром, еду принесла. А ты на неё орёшь, выгоняешь. Ты кто такая, чтобы выгонять? Это её дом.
Нина усмехнулась.
Её дом? А где она была, когда Витю избили? Где она была, когда я в больнице лежала? Вы, городские, только нос сюда кажете, когда вам что-то надо. А тут жить надо, каждый день. Печку топить, дрова колоть, снег чистить.
Я слушал и чувствовал, как внутри закипает злость.
Ты сама сюда пришла. Тебя никто не звал. Отец перед смертью сказал: Нине ничего не давать. Я его слова помню.
Нина побелела.
Что? Он так сказал? Он не мог так сказать. Я ему сестра!
Он сказал. Потому что знал, что ты сделаешь. И ты сделала. Замки поменяла, вещи растащила, дом продать пыталась. Что ещё ты сделала, Нина? Скажи.
Она молчала, смотрела в пол.
Я устал с ней разговаривать. Вышел, забрал мать и увёз в город.
Новый год встречали тихо. Мать сидела с нами за столом, но видно было, что мысли её в деревне. Она всё спрашивала, как там дом, не замёрз ли, не лопнули ли трубы. Я успокаивал, говорил, что всё хорошо, что я слежу.
Анна позвонила второго января. Голос у неё был уставший, но твёрдый.
Миш, я приеду. Надо решать с домом. Так больше нельзя.
Когда?
На выходных. Лизу оставлю на свекровь, Петя побудет с ней. Приеду на пару дней.
Я обрадовался. Вместе мы что-нибудь придумаем.
Анна приехала в субботу утром. Я встретил её на вокзале. Она выглядела осунувшейся, под глазами круги, но держалась бодро. По дороге домой я рассказал ей всё, что случилось за последние месяцы. Про Виктора, про Сергея, про попытку продажи, про то, что Нина мать чуть не выгнала. Анна слушала молча, только сжимала ремень безопасности.
Дома мы пообедали, мать обрадовалась, засуетилась, накрыла стол. Анна поела, отодвинула тарелку и сказала:
Мам, мы с Мишей поедем в деревню. Поговорим с Ниной.
Мать испугалась.
Доченька, не надо, они же злые, они обидят.
Не обидят, мам. Нас двое.
Мы поехали. В машине я спросил:
Что ты ей скажешь?
Не знаю. Посмотрим.
В деревне было морозно, снегу намело по колено. Дом стоял тёмный, только на кухне горел свет. Я постучал. Долго не открывали, потом дверь распахнулась – Нина, в том же мамином халате, злая, заспанная.
Чего припёрлись? Новогодние подарки привезли?
Анна шагнула вперёд.
Тётя Нина, нам поговорить надо. Пустишь?
Нина посторонилась, мы зашли. В доме было холодно, печка, видно, давно не топилась. На кухне бардак, на столе пустые бутылки, засохшая еда. Виктор сидел в углу, курил в форточку, увидел нас, отвернулся.
Анна села на табурет, я остался стоять.
Тётя Нина, давай по-человечески. Ты зачем сюда пришла?
Нина усмехнулась.
Ой, какие мы серьёзные. Пришла, потому что дом брата. Потому что мне здесь место. Я с ним росла, я его любила.
Анна покачала головой.
Ты его не любила. Ты при жизни с ним не общалась, на похоронах командовала, а теперь дом захватила. Зачем тебе этот дом? Ты в городе живёшь, у тебя квартира есть.
Нина поджала губы.
Квартира съёмная. А дом – свой. Я на старости лет хочу свой угол.
Это не твой угол, – сказала Анна. – Это мамин дом. И отцовский. Им здесь сорок лет прожито, мы здесь выросли. А ты тут чужая.
Нина вскочила.
Чужая? Я чужая? Да вы, щенки, без меня ничего не решите. Я сестра, мне по закону половина положена. Я адвоката найму, я вам покажу.
Найми, – спокойно сказала Анна. – Мы тоже наняли. И у нас все документы. И свидетели есть. И заявление в полицию на Виктора за кражу мотора. И про Сергея этого мы знаем.
Виктор вздрогнул, но промолчал. Нина заметалась по кухне.
Врёте вы всё. Ничего у вас нет.
Есть, – сказал я. – И суд будет. И тебя выселят. А Виктора могут посадить, если мотор не вернёт.
Виктор поднял голову.
Я верну. Я деньги отдам. Честно.
Анна посмотрела на него.
Поздно, Витя. Надо было раньше думать.
Мы ушли. В машине я спросил:
Зачем ты про адвоката сказала? У нас же нет ещё ничего.
Анна усмехнулась.
Пусть боятся. Иногда страх лучше любого суда.
Мы вернулись в город. Вечером сидели на кухне, пили чай. Мать легла рано, Лена ушла в комнату к телевизору. Мы с Анной остались вдвоём.
Миш, – сказала Анна. – Давай начистоту. Что мы будем делать, если они не съедут?
Я пожал плечами.
Суд. Олег Викторович сказал, что шансы высокие.
А если суд затянется? Если они будут апелляции писать? Если Нина докажет, что она там живёт и ухаживает? Тогда что?
Тогда... Не знаю.
Анна молчала долго. Потом заговорила тихо, почти шёпотом.
Миш, я тебе скажу одну вещь. Только ты не кричи сразу.
Я насторожился.
Говори.
Она мне звонила. Нина. Не один раз. Говорила, что если мы не отдадим дом по-хорошему, она на нас управу найдёт. Что у неё связи в деревне, что могут и поджечь, и машину разбить. Я сначала не верила. А потом она сказала про детей.
У меня похолодело внутри.
Что про детей?
Сказала, что Лизу из школы могут не забрать. Что всякое бывает. Что она не желает зла, но если мы будем упрямиться, то она за себя не отвечает. Миш, я боюсь.
Я смотрел на неё и не узнавал. Моя сестра, всегда спокойная, рассудительная, сидела передо мной с трясущимися губами.
Ты почему раньше не сказала?
А что бы ты сделал? Поехал бы к ней, накричал, а она бы сказала, что ничего не говорила. У неё же всё хитро. Она по телефону звонит, с неопределённых номеров. Не докажешь.
Анна, это шантаж. Это уголовка.
Знаю. Но что я докажу? Слова? Она скажет, что я всё придумала, чтобы её оговорить.
Мы сидели молча. Я слышал, как тикают часы на стене, как где-то за стеной работает телевизор. И вдруг Анна заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам.
Я не знаю, что делать, Миш. Я не могу рисковать детьми. Если с ними что-то случится, я себе не прощу. Может, правда отдать им этот дом? Пусть подавятся.
Я встал, подошёл к окну. За окном темнота, только фонари горят во дворе.
Ты понимаешь, что это наш дом? Отец там каждый гвоздь своими руками забивал. Мать там сорок лет прожила. Если мы отдадим, мы их предадим.
А если детей предадим? – тихо спросила Анна. – Если что-то случится, кто ответит?
Я обернулся. Она смотрела на меня, и в глазах у неё была такая боль, что я не выдержал.
Анна, мы не отдадим. Но и детей не бросим. Мы найдём выход.
Какой?
Я не знал. Я сел напротив неё и взял её за руку.
Давай подумаем вместе. Может, заявление в полицию написать? Про угрозы.
Она покачала головой.
Без доказательств бесполезно. Она откажется, скажет, что я вру.
Может, записывать разговоры?
У меня нет диктофона. И она больше не звонит. Видно, ждёт, что мы сами сдадимся.
Мы молчали. Я смотрел на неё и думал, как же так получилось, что мы, брат и сестра, оказались в такой ловушке. И вдруг меня осенило.
Слушай, а что если...
Что?
А что если мы сами ей предложим сделку?
Анна удивилась.
Какую сделку?
Мы скажем, что готовы отдать ей часть дома. Не весь, конечно. Но, например, выделить ей долю. В обмен на то, что она уберётся и оставит нас в покое.
Анна задумалась.
А она согласится?
Не знаю. Но если она хочет именно дом, а не просто нагадить, то может и согласиться. А мы пока суд, пока раздел – выиграем время. И документы оформим так, чтобы она ничего не получила по факту. Олег Викторович подскажет.
Анна посмотрела на меня с надеждой.
Ты думаешь, это сработает?
Другого выхода я пока не вижу.
Мы решили, что утром поедем к адвокату.
Ночью я не спал. Всё думал про Нину, про её угрозы, про детей Анны. Если с ними что-то случится, я себе не прощу. Но и дом отдавать нельзя. Где же выход?
Утром мы поехали к Олегу Викторовичу. Он выслушал нас, покивал, потом сказал:
Идея с выделением доли – неплохая. Но есть риск. Если она согласится, вы юридически признаете её право на часть дома. Потом выселить её будет сложнее. Но если она откажется, значит, ей нужен не дом, а война.
А что нам делать с угрозами? – спросила Анна.
Олег Викторович развёл руками.
Угрозы надо фиксировать. Каждый звонок записывать. Каждое сообщение сохранять. Если сможете поймать её на конкретике – будет дело. А пока – только разговоры.
Мы ушли от адвоката подавленные. Анна молчала, я тоже.
Вечером мы снова сидели на кухне. Мать ушла к себе, Лена вязала в комнате. Анна пила чай, смотрела в одну точку.
Миш, – сказала она вдруг. – А может, не надо с ней договариваться? Может, просто пойти в полицию и написать заявление? Про угрозы, про кражу, про всё сразу?
Я пожал плечами.
Можно. Но без доказательств – опять же.
А если я скажу, что она мне звонила и угрожала? Пусть проверяют.
Проверят и закроют. Скажут, что семейные разборки.
Анна вздохнула.
Значит, надо её разозлить. Чтобы она снова позвонила и сказала что-то конкретное. Тогда запишем.
Ты хочешь её спровоцировать?
Да. Позвоню ей сама. Скажу, что мы не отдадим дом, что будем судиться, что у нас адвокат. Посмотрю, что она ответит.
А если она не позвонит?
Тогда будем думать дальше.
Анна достала телефон, нашла номер Нины, нажала вызов. Я замер. Она включила громкую связь.
Алло, – раздался голос Нины, настороженный.
Тётя Нина, это Анна.
Слышу. Чего хочешь?
Я хочу сказать, что мы не отдадим дом. Мы подали в суд, у нас адвокат. И если ты не съедешь добровольно, тебя выселят принудительно. И Виктору твоему за кражу мотора срок светит.
В трубке повисла тишина. Потом Нина заговорила, и голос у неё был совсем другой – злой, шипящий.
Ты, сучка, думаешь, я испугалась? Да я вас всех с дерьмом съем. Вы ещё пожалеете, что на свет родились. Думаете, городские, вас закон защитит? А я вас и без закона достану. У меня люди есть. Вы ещё ночевать боитесь будете.
Что ты сказала? – переспросила Анна.
А то. Смотри, чтобы с детьми твоими ничего не случилось. Всякое бывает. И с матерью твоей тоже. Она же старая, одна живёт. А дом горит хорошо.
Анна побледнела, но голос держала.
Ты угрожаешь мне, Нина? Ты понимаешь, что это статья?
Какая статья? Я ничего не говорила. Я просто жизнь учу. А ты думай, умная такая.
Нина бросила трубку. Анна отложила телефон, посмотрела на меня. Глаза у неё были круглые.
Записала? – спросил я.
Она кивнула.
Всё записала.
Мы сидели и смотрели друг на друга. В груди колотилось сердце, в голове шумело. У нас была запись. Конкретная, с угрозами. Теперь можно идти в полицию.
Анна вдруг разрыдалась. Громко, навзрыд, как ребёнок. Я обнял её, и мы сидели так, на кухне, при свете одной лампочки, и плакали оба. Плакали от страха, от усталости, от того, что наконец-то появился выход.
Утром мы с Анной поехали в полицию. Запись угроз у нас была, и мы надеялись, что теперь дело сдвинется с мёртвой точки. В отделении нас принял дежурный, выслушал, вызвал следователя. Пришлось ждать почти два часа в коридоре, на жёсткой скамейке, среди таких же уставших людей с бумажками и печатями.
Анна сидела бледная, молчала, только сжимала телефон в руке – там была запись. Я курил в форточку, хотя табличка запрещала, но дежурный сделал вид, что не заметил.
Наконец нас позвали. Следователь – женщина лет сорока, уставшая, с короткой стрижкой, фамилия Петрова – кивнула на стулья.
Садитесь. Что у вас?
Мы рассказали всё. Про отца, про дом, про Нину, про Виктора, про угрозы. Анна включила запись. Голос Нины звучал в кабинете отчётливо, зло, мерзко.
Смотри, чтобы с детьми твоими ничего не случилось. Всякое бывает. И с матерью твоей тоже. Она же старая, одна живёт. А дом горит хорошо.
Петрова слушала, не перебивая, только брови поднимались выше. Когда запись закончилась, она помолчала, потом спросила:
Это ваша родственница?
Тётя. Сестра отца, – ответил я.
Давно угрожает?
С тех пор, как в дом вселилась. Но раньше – намёками, по телефону, без конкретики. А вчера вот прорвало.
Петрова вздохнула, откинулась на спинку стула.
Запись – это хорошо. Но для возбуждения уголовного дела нужны не только слова. Нужно, чтобы угрозы были реальными, чтобы были действия. Она что-то делала? Пыталась поджечь? Приходила к детям?
Пока нет.
Пока. А если нет, то это – статья 119 УК РФ, угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Но там нужно, чтобы угроза была реальной, чтобы вы её воспринимали всерьёз. Вы воспринимаете?
Анна кивнула.
Я боюсь за детей. Она знает, где мы живём, где школа. Она всё знает.
Петрова записала что-то в блокноте.
Хорошо. Заявление я приму. Проведём проверку. Вызовем её, опросим. Если подтвердится – возбудим. Но вы сами понимаете, такие дела часто разваливаются. Она скажет, что погорячилась, что не хотела, что вы её спровоцировали. Свидетелей нет, запись – да, но адвокат может сказать, что это монтаж.
Анна побледнела ещё сильнее.
Что же делать?
Ждать. И собирать дальше. Если она ещё позвонит – записывайте. Если придёт – вызывайте полицию сразу. Не ждите, не терпите.
Мы вышли из отделения подавленные. Анна молчала, я тоже. Надежда, которая появилась вчера, начала таять.
Вечером мы сидели на кухне. Мать ушла к себе, Лена легла рано – устала за день. Анна пила чай, смотрела в окно.
Миш, а что, если она правда придёт? Что, если с детьми что-то случится?
Не придёт. Она блефует.
А если нет?
Я не знал, что ответить. Мы молчали долго, потом Анна вдруг сказала:
Я завтра уезжаю. Надо к детям.
Я кивнул.
Я провожу.
Утром я отвёз её на вокзал. Прощались сухо, без объятий, будто сил не осталось. Анна села в поезд, посмотрела на меня через стекло и отвернулась.
Я вернулся домой и целый день не находил себе места. Звонил Олегу Викторовичу, спрашивал, как продвигается суд. Он сказал, что назначена дата – через три недели. Надо готовиться.
Через два дня позвонила Петрова.
Гражданин Михаил, мы провели проверку. Ваша тётя дала показания, что никаких угроз не было, что это вы её спровоцировали, а она просто выражала эмоции. Сказала, что ничего такого не имела в виду. Свидетелей нет, запись она называет провокацией. В возбуждении уголовного дела отказано.
У меня всё опустилось внутри.
Как отказано? Она же угрожала детям!
Юридически – это недостаточно. Я понимаю ваши чувства, но формально – нет состава. Если появятся новые факты, новые угрозы – обращайтесь.
Я положил трубку и долго сидел, смотрел в стену. Вот оно. Нина выкрутилась. Как всегда.
Вечером я поехал в деревню. Решил поговорить с ней сам, без полиции, без свидетелей. Подъехал к дому, постучал. Открыла Нина, увидела меня, усмехнулась.
О, явился. Чего надо?
Поговорить.
Говори, я слушаю.
Ты зачем Анне угрожала? Зачем про детей сказала?
Нина пожала плечами.
Ничего я не угрожала. Это она придумала. Я просто сказала, что жизнь сложная, всякое бывает. А она уже сама додумала. Вы, городские, вечно всё драматизируете.
Ты знаешь, что за это статья есть?
Нина засмеялась.
Статья? Ты мне статьёй грозишь? Да ты иди отсюда, пока я Виктора не позвала. Он тебе быстро объяснит, где статьи.
Она захлопнула дверь. Я постоял минуту, потом сел в машину и уехал.
Дома меня ждала новость. Мать сидела на кухне с Леной, обе заплаканные.
Что случилось?
Миша, – сказала Лена. – Там звонили. Какие-то люди. Сказали, что если мы не уберёмся из дома, они приедут и разберутся по-своему.
Кто звонил?
Не знают. Голос мужской, незнакомый. Сказал, что Нина просила передать.
Я похолодел.
Когда звонили?
Час назад.
Я бросился к телефону, набрал Петрову. Рассказал. Она вздохнула.
Гражданин Михаил, вы заявление писать будете?
Буду.
Приезжайте.
Я поехал в полицию, написал заявление. Петрова приняла, сказала, что проведут проверку, но опять же – номер неизвестный, голос незнакомый, найти будет сложно.
Вернулся домой поздно. Мать не спала, сидела в темноте на кухне.
Миша, – сказала она тихо. – А может, отдадим им дом? Пусть живут. Лишь бы все живы были.
Мам, не говори так.
Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал. Я старая, мне немного осталось. А у тебя семья, у Анны дети. Зачем нам этот дом, если мы все перессоримся и перепугаемся?
Я сел рядом, обнял её.
Мам, это наш дом. Отец его строил. Ты там сорок лет прожила. Мы не отдадим.
А если убьют кого?
Не убьют. Я не дам.
Я сам не верил в то, что говорю. Но мать надо было успокоить.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок, думал. Выхода не было. Нина переходила все границы, а закон был на её стороне, потому что она умела уходить от ответственности.
Утром позвонил Олег Викторович.
Михаил, у меня для вас новости. Суд назначен на пятнадцатое марта. Явка обязательна. И ещё – я нашёл свидетеля.
Какого свидетеля?
Сосед ваш, дядя Коля. Он согласился дать показания. Говорит, что ему уже всё равно, что он стар, что бояться надоело. И ещё одна женщина, тётя Зина, тоже передумала. Видно, слухи про угрозы до них дошли, и они возмутились.
Я не верил своим ушам.
Это правда?
Правда. Я с ними встретился, они написали заявления. Так что на суде у нас будут свидетели.
Вот это новость! Спасибо, Олег Викторович.
Не за что. Готовьтесь. И ещё – привезите все документы, которые есть. Все квитанции, все бумаги на дом. И лучше, чтобы мать ваша тоже пришла. Собственник должен быть в суде.
Я положил трубку и долго сидел, улыбаясь. Наконец-то. Наконец-то сдвиг.
Вечером позвонил Анне. Она обрадовалась, но голос всё равно был уставший.
Миш, я приеду. Обязательно. Теперь уж не отверчусь.
Перед судом мы встретились с Олегом Викторовичем. Он объяснил, как всё будет проходить, что говорить, как отвечать. Сказал, что главное – не нервничать, отвечать по существу, не переходить на личности.
Нина, узнав про свидетелей, занервничала. Мне передавали, что она бегала по деревне, пыталась уговорить соседей не ходить в суд. Но дядя Коля и тётя Зина уже не отступали.
Утром пятнадцатого марта мы приехали в суд. Анна прилетела накануне, оставила детей на мужа. Мать оделась строго, в чёрное, лицо бледное, но держится. Я волновался так, что руки тряслись.
В зале суда было тесно. Нина сидела с адвокатом – молодым парнем, который всё время шептал ей что-то на ухо. Виктор пришёл, но сел в стороне, мрачный, молчаливый.
Судья – женщина пожилая, в очках, с усталым лицом – начала заседание. Олег Викторович выступал первым. Рассказал про отца, про завещание устное, про то, что Нина самовольно вселилась, сменила замки, растащила вещи, угрожала. Потом вызвали свидетелей.
Дядя Коля вышел, перекрестился на угол, где висела икона, и начал говорить. Говорил просто, по-деревенски, без злости.
Нина, она как пришла, так сразу командовать начала. Замки поменяла, Виктор пьяный ходит, шумят. Я Мише говорил, а что я сделаю? Я старый. А тут она ещё и угрожать начала. Мне лично угрожала, что если слово скажу, хуже будет. Я молчал, а теперь совесть заела. Не по-людски это.
Тётя Зина рассказала то же самое. Про угрозы, про то, что Нина её выживала, про то, что Виктор пьяный буянил.
Нина вскакивала, пыталась перебивать, но судья осаживала.
Потом выступила мать. Говорила тихо, но твёрдо.
Это мой дом. Мы с мужем сорок лет прожили. Он перед смертью просил детей дом сохранить. А Нина пришла и всё забрала. Я её не звала. Я не хочу, чтобы она там жила.
Адвокат Нины пытался доказать, что она помогала, что заботилась, что имела право как сестра. Но свидетели всё портили.
Суд длился три часа. Когда судья ушла совещаться, мы сидели в коридоре, молчали. Нина с адвокатом стояли в другом конце, перешёптывались. Виктор курил у окна, смотрел в пол.
Наконец судью позвали. Мы зашли. Судья зачитала решение: признать Нину и Виктора незаконно проживающими, выселить без предоставления другого жилья, обязать вернуть похищенное имущество – лодочный мотор и другие вещи, которые удалось доказать. В удовлетворении встречного иска Нины о признании права на долю – отказать.
Нина закричала. Она кричала на весь зал, что суд куплен, что мы все сволочи, что она будет жаловаться. Судья пригрозила удалением. Адвокат уводил её под руку. Виктор вышел молча, даже не посмотрел на нас.
Мы обнялись с Анной, с матерью. Олег Викторович улыбнулся.
Поздравляю. Это победа.
Но радость была неполной. Я смотрел на Нину, которую выводили из зала, и думал: она не успокоится. Она будет мстить.
Вечером мы сидели на кухне у меня. Мать плакала, но уже от облегчения. Анна улыбалась, но глаза у неё были тревожные.
Миш, ты думаешь, они съедут?
Должны. По решению суда.
А если нет?
Тогда приставы выселят.
А если подожгут?
Я не знал, что ответить.
Ночью мне приснился отец. Он стоял у дома, курил, смотрел на меня.
Молодец, сын. Не отдал.
А что дальше, пап?
А дальше сам.
Я проснулся в холодном поту. За окном светало. Я лежал и думал, что самое страшное, кажется, позади. Но почему так тревожно на душе?
Решение суда вступило в законную силу через десять дней. Нина подала апелляцию, но областной суд оставил решение без изменения. Я ждал этого момента и боялся его одновременно. С одной стороны – победа, с другой – неизвестность. Как они поведут себя, когда придут приставы?
Олег Викторович объяснил процедуру. Сначала Нине и Виктору направят уведомление о добровольном выселении. Дадут срок – обычно неделю. Если не съедут, придут судебные приставы с понятыми и будут выселять принудительно. Опись имущества, вскрытие замков, всё по закону.
Я ждал неделю. Нина молчала. Я звонил ей – трубку не брала. Виктор тоже не отвечал. Я поехал в деревню, чтобы посмотреть, что происходит. Подъезжаю к дому – тишина. На калитке висит новый замок, но уже не амбарный, а обычный, навесной. Я постучал. Никто не открыл. Заглянул в окно – внутри темно, пусто. На крыльце следы на снегу, но старые, припорошенные.
Я обошёл дом кругом. Сарай закрыт, но замок другой. Я понял, что они, кажется, съехали. Но верить не хотелось – слишком легко.
Вернулся в город, позвонил приставам. Сказали, что уведомление вручено, но добровольного выселения пока не зафиксировано. Надо ждать окончания срока.
Через неделю я снова поехал. Снег уже таял, на дорогах каша. Подъезжаю – у дома стоит машина приставов, синяя, с мигалкой. Рядом дядя Коля и тётя Зина, стоят, смотрят. Я вышел, подошёл.
Что тут?
Пристав – молодой парень, в форме, с усталым лицом – обернулся.
Вы собственник?
Сын собственницы.
Понято. Вскрываем. Дверь заперта, на стук никто не отвечает. Соседи говорят, что несколько дней никого не видели.
Я подошёл к двери. Постучал сам. Тишина. Пристав кивнул понятым – двум мужикам из местных, которых я не знал. Те подошли, пристав достал монтировку, поддел замок. Тот хрустнул и открылся.
Мы зашли. В доме было холодно, печка не топлена, пахло сыростью и запустением. На кухне – пустые бутылки, окурки, грязная посуда. В комнатах – бардак, но вещей почти не осталось. Шкафы открыты, пустые. На полу валялись какие-то тряпки, рваные газеты.
Пристав прошёлся, составил акт.
Похоже, съехали. Добровольно. Или сбежали. Вещей их нет.
Я заглянул в комнату, где раньше жили родители. Там было пусто. Только на подоконнике стояла фотография отца – та самая, с портретом, что висела на похоронах. Я взял её в руки, и у меня защипало в глазах.
Пристав подошёл.
Распишитесь вот здесь. Акт вскрытия. Дом передан собственнику. Замки можете менять.
Я кивнул, расписался. Пристав уехал. Дядя Коля подошёл, похлопал по плечу.
Всё, Миша, твоя взяла. Уехали они. Вчера ночью грузились, я слышал. Виктор матерился, Нина плакала. Потом машина какая-то подъехала, и они уехали. Куда – не знаю.
Спасибо, дядь Коль.
Да не за что. Ты, это, если что, заходи. Помогу, если надо.
Я остался один в доме. Обошёл все комнаты, заглянул в сарай. В сарае было пусто – лодочного мотора нет, инструментов отцовских нет, даже старого велосипеда, на котором я в детстве ездил, не было. Всё вывезли.
Вернулся в дом, сел на табуретку на кухне. Вокруг – следы чужой жизни, чужого разора. Я достал телефон, позвонил матери.
Мам, они съехали. Дом наш.
Мать заплакала в трубку.
Спасибо, сынок. Спасибо.
Вечером я привёз мать в деревню. Она зашла в дом, остановилась на пороге, огляделась. Потом медленно прошла по комнатам, заглянула в каждый угол, в каждый шкаф. Остановилась у окна на кухне, где стояла фотография отца. Взяла её, прижала к груди и заплакала. Я обнял её, и мы стояли так долго-долго.
Началась уборка. Мы выносили мусор, мыли полы, проветривали комнаты. Мать нашла в чулане старые занавески, повесила их на окна. Стало похоже на дом, а не на притон.
Через неделю приехала Анна. С детьми. Лиза и Петя бегали по двору, визжали, радовались. Анна ходила по дому, трогала стены, улыбалась.
Миш, ты представляешь, а ведь могло всё по-другому быть. Если бы мы тогда не поговорили, не разрыдались на кухне...
Я кивнул.
Да. Могло.
Мы сидели на веранде, пили чай. Мать хлопотала у плиты, пекла пирожки. Дети носились по саду. Солнце светило, снег почти растаял, пахло весной.
Вдруг зазвонил телефон. Я посмотрел – номер незнакомый. Ответил.
Алло.
Михаил, – услышал я голос Нины. Злой, усталый, но уже без прежней наглости.
Слушаю.
Вы думаете, что победили? Дом себе забрали? Ну смотрите. Я не прощу. Я вам ещё покажу.
Я вздохнул.
Нина, хватит. Ты проиграла. Уходи. Не позорься.
Она бросила трубку. Я посмотрел на экран, убрал телефон.
Кто звонил? – спросила Анна.
Нина. Угрожает.
Анна побледнела, но ничего не сказала.
Вечером, когда дети улеглись, мы сидели на кухне втроём – я, Анна и мать. Говорили о будущем. Мать хотела остаться в доме, но боялась одна. Анна предлагала продать и поделить деньги. Я молчал.
А что ты думаешь, Миш? – спросила Анна.
Я думаю, что отец просил сохранить. И мы сохранили. А что дальше – пусть время покажет.
Мать посмотрела на меня, улыбнулась.
Ты в него пошёл. Такой же упрямый.
Мы засмеялись.
На следующий день я уехал в город. Анна с детьми осталась ещё на пару дней – помогать матери. Я обещал приехать на выходные.
Прошло три месяца. Весна вступила в свои права, зазеленел сад, зацвели яблони. Мать жила в доме, чувствовала себя хорошо, даже помолодела как-то. Я приезжал каждые выходные, помогал по хозяйству. Лена иногда ездила со мной, ей нравилось в деревне.
Нина больше не звонила. Говорили, что она с Виктором снимают квартиру в райцентре, что Виктор устроился на стройку, а Нина подрабатывает продавцом. Вроде успокоились. Но я не верил, что надолго.
Однажды, в конце мая, мне позвонил участковый Соколов.
Михаил, у меня для вас новость. Задержали вашего Виктора.
За что?
А он с приятелями на стройке в драку полез. Кого-то покалечил. Теперь статья, могут посадить. Ну и заодно выяснилось, что он мотор ваш продал. Нашли покупателя, он показал. Так что дело о краже возобновили. Теперь ему светит реальный срок.
Я молчал, переваривая информацию.
Спасибо, – сказал наконец.
Не за что. Пусть знает, как чужое брать.
Я положил трубку и долго сидел, смотрел в окно. Вот оно как обернулось. Нина грозилась, а пострадал Виктор. Может, оно и к лучшему.
В субботу я поехал в деревню. Рассказал матери про Виктора. Она перекрестилась.
Господи, прости их. Не со зла они, а с глупости.
Я не спорил. Может, и с глупости.
Вечером мы сидели на веранде, пили чай с мятой. Солнце садилось, небо розовело, в саду пели птицы. Мать смотрела на закат и улыбалась.
Знаешь, Миша, а отец бы тобой гордился.
Я промолчал. Но на душе стало тепло.
Анна позвонила поздно вечером.
Миш, я тут подумала. Давай летом всех детей к маме отправим? Пусть поживут в деревне, подышат воздухом. Лизе в школе задали список литературы, а Петя вообще счастлив будет.
Давай, – сказал я. – Хорошая идея.
Значит, решено. Я позвоню маме, договорюсь.
Мы попрощались. Я вышел на крыльцо, закурил. Ночь была тёплая, звёздная. Где-то вдали лаяли собаки, пахло травой и цветами. Я смотрел на дом, на тёмные окна, на трубу, из которой шёл дымок – мать печку топила, хотя уже тепло. И думал о том, сколько всего случилось за этот год. Смерть отца, ссоры, суд, слёзы на кухне, победа. И как всё переплелось – горе и радость, зло и добро.
Я затушил сигарету, зашёл в дом. Мать уже спала, на кухне горел ночник. Я прошёл в свою комнату, лёг на диван, закрыл глаза. И вдруг вспомнил отца. Как он сидел в больнице, как сжимал мою руку, как говорил: «Не смей продавать дом». Я выполнил его наказ. И сестра помогла. И мать теперь здесь, в своём доме.
Утром я проснулся от птичьего гомона. Солнце било в окно, в комнате было светло и тепло. Я вышел на крыльцо – мать уже возилась в саду, полола грядки. Увидела меня, улыбнулась.
Проснулся? Иди завтракать. Блинов напекла.
Я сел на крыльце, смотрел на неё, на сад, на дом. И вдруг понял, что всё не зря. Все эти ссоры, слёзы, суды – всё ради этого утра. Ради того, чтобы мать улыбалась в своём саду. Ради того, чтобы дети Анны бегали по этой траве. Ради памяти отца.
Я встал и пошёл завтракать.
Прошёл ещё месяц. Виктору дали два года условно, мотор вернули, хотя он уже был старый и почти не работал. Нина затихла, не звонила, не появлялась. Говорили, что она уехала к какой-то дальней родне на север.
В доме мы сделали небольшой ремонт – покрасили окна, подлатали крыльцо. Мать посадила новые цветы, разбила грядки с клубникой. Анна привозила детей на всё лето. Они носились по саду, лазили по деревьям, ловили лягушек в пруду. Дом ожил, наполнился смехом и голосами.
Я приезжал каждые выходные. Мы сидели на веранде, пили чай, разговаривали. Иногда вспоминали Нину, но без злобы. Как-то оттаяли, отпустили.
Однажды я зашёл в комнату отца. Там теперь была спальня для гостей, но на стене висела его фотография – та самая, что стояла на подоконнике. Я остановился, посмотрел на него.
Всё, пап. Мы сделали. Дом наш.
И мне показалось, что он улыбнулся.
Вечером, когда все разошлись, я вышел на крыльцо. Закат догорал, небо наливалось синевой. Где-то вдалеке запел соловей. Я стоял и слушал тишину, и в этой тишине не было места злости или страху. Только покой.
Я достал телефон, набрал Анну. Она ответила после первого гудка.
Миш? Что-то случилось?
Нет. Всё хорошо. Просто хотел сказать спасибо.
За что?
За то, что ты тогда приехала. За то, что мы не разругались в хлам. За то, что ты есть.
Она помолчала, потом сказала тихо:
И ты спасибо, брат. Без тебя бы не справилась.
Мы попрощались. Я убрал телефон, посмотрел на звёзды. Их было много, ярких, холодных. Где-то там, наверное, смотрит на них отец. И надеюсь, ему не стыдно за нас.
Я зашёл в дом. Мать уже спала, дети укладывались. В комнате пахло яблоками и мятой. Я лёг на диван, закрыл глаза и подумал: вот оно, счастье. Тихое, простое, своё.
А утром опять вставать, топить печь, пить чай с блинами и слушать, как смеются дети в саду. И знать, что всё позади. Всё самое страшное позади.
За окном светало. Начинался новый день.