— Ты совсем с катушек слетела, Вероника? Дядя Витя звонил, говорит, ты его чуть ли не веником с лестницы спустила. Человеку шестьдесят лет, а ты ведёшь себя как базарная хабалка!
Артём ворвался в квартиру, даже не сняв ботинки. Он с грохотом швырнул ключи на комод, но звон металла утонул в неестественной, ватной тишине, которая обычно висит в воздухе после грандиозного погрома. В прихожей пахло не уютным домашним ужином и не духами жены, а резкой, свербящей в носу смесью свежей стружки, перегретого электромотора и дешевого табака.
Вероника стояла в дверном проёме гостиной. Она была в домашнем костюме, но сейчас он выглядел так, словно она только что вернулась со смены на лесопилке. Её тёмные волосы были припорошены мелкой белесой пылью, а лицо, обычно спокойное и даже слегка отстранённое, сейчас напоминало маску гнева. В руках она сжимала влажную тряпку, которая уже успела стать грязно-серой.
— Разуй глаза, Артём, — ледяным тоном произнесла она, не двигаясь с места. — Посмотри вокруг. Внимательно посмотри. Или у тебя от любви к родственникам зрение отказало?
Артём фыркнул, демонстративно закатывая глаза, и шагнул в гостиную. То, что он увидел, заставило его на секунду запнуться, но врожденное упрямство и желание защитить «своих» тут же подавили голос разума.
Комната, в ремонт которой они вбухали годовой бюджет небольшой фирмы, больше не существовала. Вместо стильного пространства с итальянской мебелью и сложным светом перед ним предстал столярный цех. Весь пол — тот самый инженерный дуб, который они выбирали три месяца, сравнивая оттенки и текстуры, — был покрыт плотным слоем опилок. Мелкая древесная взвесь висела в воздухе, оседая на чёрном глянце телевизора, забиваясь в ткань дорогого дивана и покрывая ровным слоем листья фикуса в углу.
Посреди этого хаоса сиротливо стояли два табурета, на которых, судя по всему, дядя Витя и устроил свой верстак. Вокруг валялись обрезки досок, куски наждачной бумаги и скрученные удлинители.
— Ну и что? — Артём пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. — Подумаешь, пыль. Убрала бы пылесосом за пять минут. Витя попросил место, чтобы наличники для бани доделать. У него в гараже холодно, света нет. Я разрешил. Тебе что, жалко места? У нас сорок квадратов пустует.
— Пять минут? — Вероника швырнула грязную тряпку прямо к ногам мужа. Тряпка шлепнулась с тяжелым, мокрым звуком, подняв облачко пыли. — Артём, он пилил электролобзиком прямо в комнате! Без пленки, без подстилки! Ты видишь этот слой? Это въелось в обивку! Но это ещё полбеды. Опусти свои глаза вниз.
Артём нехотя посмотрел на пол. Сквозь слой опилок проглядывали глубокие, белые борозды. Словно кто-то с силой волок по лакированному дереву что-то тяжелое и металлическое.
— Царапины, — констатировал он без особого сожаления. — Замажем воском. Делов-то.
— Воском? — Вероника рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Это не царапины, Артём. Это траншеи! Он уронил работающую шлифмашинку! А потом, видимо, двигал свои доски, наступая на них ботинками с гвоздями. Паркету конец. Его циклевать надо, снимать весь слой лака, и то не факт, что поможет. Это, по-твоему, «подумаешь»?
— Ты преувеличиваешь, — отмахнулся Артём, проходя в комнату и оставляя четкие следы своих ботинок на запыленном полу. — Витя — мастер, у него руки золотые. Ну, увлекся человек, с кем не бывает. Он для семьи старается, дачу облагораживает. А ты его как собаку выгнала. Он мне звонит, голос дрожит, говорит: «Тёма, я же только хотел побыстрее закончить». Стыдно, Вероника. Перед родней стыдно. Из-за каких-то деревяшек такой скандал устроила.
Вероника смотрела на мужа, и в её глазах читалось искреннее изумление. Она не могла поверить, что он действительно это говорит. Что этот взрослый мужчина, который сам платил за этот пол, сейчас оправдывает варварство своего дяди только потому, что тот — «родная кровь».
— Твой дядя решил, что наша гостиная — это мастерская, и начал пилить там доски для своей дачи! Весь дом в опилках, паркет исцарапан! Я выкинула его инструменты и выставила его самого! А ты орешь на меня?! Ты говоришь, что дядя — мастер и я должна терпеть грязь?! Если тебе так нравится жить на лесопилке, собирай вещи и вали к нему на дачу!
Она дышала тяжело, прерывисто. Пыль скрипела на зубах, раздражая горло.
— Рот закрой! — рявкнул Артём, резко разворачиваясь к ней. Его лицо покраснело. — Ты не смеешь так говорить про моего дядю! Он меня воспитывал, когда отец ушел! Он мне первый велосипед купил! А ты со своим паркетом носишься, как с писаной торбой. Вещи — это мусор, Вероника. Сегодня есть, завтра нет. А отношения с семьей — это навсегда. Ты сейчас показала свое истинное лицо. Мелочная, злобная стерва, которой кусок лакированной доски дороже человека.
— Человека? — Вероника шагнула к нему, наступая прямо в кучу стружки. — Человек уважает чужой дом. Человек спрашивает разрешения. Человек, если нагадил, берет веник и убирает за собой, а не звонит племяннику жаловаться на злую жену! Он даже не извинился, Артём! Он сказал мне: «Ничего, баба, подметешь, не развалишься». Это твой «уважаемый мастер»?
— И правильно сказал, — выплюнул Артём. — Корона бы не упала. Убралась бы и молчала. Я в этом доме хозяин, и я решаю, кто и что здесь будет делать. Если дяде надо пилить — он будет пилить. Хоть на обеденном столе. А ты, если тебе не нравится, можешь выйти в другую комнату и закрыть дверь.
Вероника замерла. Слова мужа повисли в воздухе тяжелым смогом. Это было уже не про пол и не про опилки. Это было объявление войны, в которой её комфорт, её труд и её мнение не стоили и ломаного гроша по сравнению с прихотью провинциального родственника.
— Ах, вот как? — тихо проговорила она, и в её голосе появилась опасная сталь. — Значит, ты хозяин? И дяде можно всё? Пилить, строгать, гадить, ломать?
— Именно так, — самодовольно кивнул Артём, чувствуя, как ему кажется, победу в споре. — Привыкай. В семье надо терпеть неудобства ради близких.
Он отвернулся и пошёл на кухню, громко топая по испорченному полу, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он не намерен больше обсуждать «женские истерики». Вероника осталась стоять посреди уничтоженной гостиной. Она медленно перевела взгляд с царапин на полу на оставленную в углу дядину ножовку, которую она в пылу гнева не успела выбросить вместе с остальными инструментами. Зубья пилы хищно блеснули в свете люстры.
Артём стоял у кухонной столешницы и с нарочитым спокойствием наливал себе стакан воды, всем видом показывая, что разговор окончен. Его движения были плавными, медлительными, словно он находился не в эпицентре семейной катастрофы, а в санатории. Вероника замерла в дверном проёме, наблюдая за тем, как кадык мужа дёргается при каждом глотке. Эта его непробиваемая уверенность, эта способность игнорировать очевидное разрушение, царившее в соседней комнате, пугала её больше, чем сам факт испорченного ремонта.
Она шагнула к нему, чувствуя, как хрустит под тапочками мелкая стружка, которую он притащил на подошвах из гостиной. Этот звук — скрип-скрип — действовал на нервы, как пенопласт по стеклу.
— Пойдём, — тихо сказала она. Это была не просьба.
— Куда? — Артём даже не обернулся, продолжая рассматривать вид из окна, где сгущались сумерки. — Я устал, Вероника. Я весь день работал, чтобы оплачивать твои капризы, а теперь вынужден слушать этот бред из-за кучки мусора.
— Это не бред. Пойдём. Ты должен увидеть это вблизи. Не с порога, не мельком. Ты должен подойти и посмотреть, что именно твой «мастер» сделал с нашим домом.
Она схватила его за рукав рубашки. Ткань была приятной на ощупь, дорогой, чистой — разительный контраст с тем, во что превратилась их гостиная. Артём дёрнул рукой, пытаясь высвободиться, но, увидев её лицо — бледное, с горящими, сухими глазами, — всё же нехотя поплёлся следом.
В гостиной свет бил беспощадно ярко. Вероника подвела мужа к центру комнаты, туда, где раньше стоял кофейный столик, а теперь зияла проплешина, окружённая горами опилок.
— Смотри сюда, — она указала пальцем на глубокую, рваную борозду, перечеркнувшую две плашки паркета. Дерево в месте удара расщепилось, обнажив светлую, незащищённую сердцевину. — Это он уронил стамеску. Или молоток. Видишь? Лак пробит до самого основания. Это не царапина, Артём. Это рана. Сюда попадёт влага при первой же уборке, и дерево вздуется.
Артём поморщился, словно от зубной боли, но не от сочувствия к испорченной вещи, а от досады, что его тыкают носом, как нашкодившего кота.
— Ну и что? — буркнул он, отводя взгляд. — Положим сюда ковёр. Давно хотел ковёр, ногам теплее будет. Проблема решена. Ты из мухи слона раздуваешь.
— Ковёр? — Вероника задохнулась от возмущения. — Мы специально делали этот пол, чтобы не закрывать его тряпками! Но хорошо, допустим. А это?
Она потянула его к стене, где стоял дорогой кожаный диван цвета слоновой кости. На подлокотнике красовалось жирное, тёмное пятно.
— Машинное масло, — констатировала она мёртвым голосом. — Он смазывал инструмент и положил промасленную ветошь прямо на кожу. На итальянскую кожу, Артём! Это не отмыть. Это въелось в поры. Диван можно выбрасывать.
Артём наклонился, прищурился, поскрёб пятно ногтем.
— Да ерунда, — отмахнулся он, выпрямляясь. — Купим средство для чистки салона автомобиля. Всё отойдёт. Ты просто ищешь повод, чтобы ненавидеть мою родню. Тебе лишь бы придраться. Дядя Витя — пожилой человек, у него зрение не то, мог не заметить. А ты сразу в крик. Где твое сострадание?
— Сострадание? — Вероника почувствовала, как пол уходит из-под ног. — А где его уважение? Он пришёл в чужой дом, развёл свинарник, испортил вещи, на которые мы зарабатывали годами, и даже не подумал подстелить газетку! Артём, очнись! Он не «не заметил». Ему было плевать!
— Не смей так говорить! — голос Артёма стал жёстким, давящим. Он навис над ней, используя своё физическое превосходство. — Ему не плевать. Он просто простой человек, без этих твоих барских замашек. Для него вещь — это просто вещь. Диван, пол — это всё тлен. Главное — это душа. А у тебя души нет, Вероника. У тебя там калькулятор вместо сердца. Ты стоишь тут и считаешь убытки, пока родной человек едет домой расстроенный, с давлением, наверняка пьёт корвалол, потому что его невестка оказалась истеричкой.
Он говорил убедительно, с напором, так, что на секунду Вероника даже засомневалась. Может, она действительно перегибает? Может, это всего лишь вещи? Но потом она перевела взгляд на телевизор. Огромная чёрная панель была покрыта слоем мелкой, как мука, древесной пыли. Пыль была везде: в динамиках саундбара, в вентиляционных отверстиях игровой приставки Артёма, на коллекционных виниловых пластинках, которые он так берёг.
— А твоя приставка? — тихо спросила она, кивнув на консоль. — Она, скорее всего, сгорит, когда ты её включишь. Пыль внутри.
Артём глянул на технику. На секунду в его глазах мелькнула тревога, но он тут же задавил её. Признать правоту жены сейчас означало бы проиграть, потерять лицо.
— Продую сжатым воздухом, — процедил он сквозь зубы. — Ничего ей не будет. Не пытайся манипулировать мной через мои же вещи. Я не такой мелочный, как ты. Сгорела бы — новую купил. А вот отношения с дядей не купишь. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты унизила мужчину. Мастера! Он хотел как лучше, хотел показать, что руки ещё помнят ремесло, а ты...
— Он хотел сэкономить на своей даче за наш счёт! — перебила Вероника, чувствуя, как внутри лопается последняя струна терпения. — У него есть гараж, есть двор! Но там холодно и неудобно. А у нас тепло, светло и дураки-племянники, которые всё стерпят. Ты правда этого не видишь? Он использовал нас!
— Заткнись! — Артём ударил ладонью по столу, подняв облако пыли. — Хватит! Я запрещаю тебе лить грязь на мою семью. Ты — моя жена, и ты должна принимать моих родственников такими, какие они есть. Если дядя Витя захочет завтра прийти и доделать работу — он придёт. И ты слова не скажешь. И чаю ему нальёшь, и улыбнёшься. Поняла?
Вероника смотрела на него широко открытыми глазами. Она видела перед собой чужого человека. Это был не тот Артём, с которым они выбирали цвет стен и смеялись над неуклюжими малярами. Перед ней стоял упёртый, слепой фанатик родовых связей, готовый жить в руинах, лишь бы не признать, что его «святой» дядюшка — обычный эгоистичный хам.
— Значит, он придёт? — переспросила она очень тихо, почти шёпотом.
— Придёт, — отрезал Артём. — И будет пилить столько, сколько ему нужно. А ты будешь молчать. Потому что в этом доме решения принимаю я. А если тебе не нравится пыль — бери тряпку и убирай. Это женская обязанность — создавать уют, а не разрушать семью истериками.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив её одну среди хаоса. Вероника слышала, как он включил телевизор на кухне, как открыл банку пива. Он праздновал победу. Он был уверен, что поставил зарвавшуюся бабу на место.
Вероника медленно провела рукой по спинке испорченного дивана. Пальцы ощутили липкую масляную плёнку. Она посмотрела на свои ладони — кожа блестела от чужой грязи, въевшейся в дорогую обивку. Запах машинного масла, резкий и технический, перебивал даже вонь дешёвых сигарет, которой пропиталась одежда дяди Вити.
Её взгляд скользнул дальше, вглубь комнаты, туда, где царил полумрак, не тронутый основным освещением. Там, в священном для Артёма углу, стояла его гордость. Аудиосистема. Громоздкие напольные колонки, усилитель с мягкой янтарной подсветкой и, конечно же, проигрыватель винила. Всё это великолепие покоилось на массивной стойке из благородного ореха, которую он заказывал по индивидуальному проекту, вынося мозг столярам полгода из-за каждого миллиметра.
Вероника подошла ближе. Странно, но здесь слой пыли был минимальным. Видимо, даже в своём «творческом угаре» дядя Витя подсознательно обходил этот алтарь мужского эгоизма стороной. Или Артём, запуская родственника в квартиру, строго-настрого запретил приближаться к «святыне».
— Вещи — это тлен, — прошептала Вероника, повторяя слова мужа. Они перекатывались на языке, как гнилые ягоды. — Значит, душа важнее.
Она вспомнила, как Артём орал на неё полгода назад, когда она случайно, протирая пыль, сдвинула тонарм проигрывателя. Тогда он читал ей лекцию о «тонкой настройке» и «уважении к чужим увлечениям» битых два часа. Тогда вещи не были тленом. Тогда они были смыслом жизни.
А сейчас... Сейчас он сидит на кухне, пьёт пиво и чувствует себя героем, защитником семейных ценностей, позволившим превратить их общий дом в хлев. Он пожертвовал её комфортом, её трудом, её чувством прекрасного ради того, чтобы выглядеть хорошим племянником. Он был щедрым за её счёт.
Взгляд Вероники упал на кресло, где небрежно валялась любимая кожаная куртка Артёма — винтажная, дорогая, которую он берёг пуще глаза и смазывал специальным кремом каждый сезон. Рядом, прислонённый к стене, стоял чехол с его новым японским спиннингом.
Всё его имущество было в безопасности. Пострадал только пол, который выбирала она. Диван, на котором любила читать она. И общий порядок, который поддерживала тоже она.
Внутри что-то щёлкнуло. Не громко, не истерично, а глухо и тяжело, как затвор старого ружья. Обида, которая душила её последние полчаса, вдруг сжалась в тугой, холодный ком, а затем растворилась, уступив место ледяной ясности.
Если Артём утверждает, что их квартира теперь мастерская, где можно пилить и строгать, не заботясь о сохранности вещей, то это правило должно работать для всех. Нельзя жить на лесопилке наполовину. Нельзя требовать от жены смирения перед хаосом, сидя при этом в стерильной башне из слоновой кости.
Справедливость. Вот чего не хватало в этом уравнении.
Вероника вернулась к импровизированному верстаку дяди Вити. Её взгляд упал на инструменты, которые Артём запретил выбрасывать.
— Мастер вернётся и доделает, — передразнила она мужа, и её губы искривились в злой улыбке. — Конечно, вернётся. Но сначала здесь поработает другой мастер.
Она протянула руку и взяла ножовку. Рукоятка, обмотанная синей изолентой, была тёплой и шершавой. Вероника взвесила инструмент в руке. Тяжёлый. Надёжный. Зубья хищно блеснули в свете люстры, словно подмигивая ей: «Давай, девочка. Покажи ему, что такое настоящий тлен».
С кухни донёсся громкий взрыв из боевика и довольное рыгание Артёма. Он был уверен, что сломал её. Уверен, что она сейчас плачет в подушку или, смирившись, ползает с тряпкой, оттирая масло. Он даже не мог представить, что в эту секунду его жена, всегда такая спокойная и рассудительная Вероника, примеряет полотно ножовки к ножке его драгоценной итальянской стойки.
— Ты хотел мастерскую, милый? — прошептала она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты её получишь. Полный цикл производства.
Она решительно шагнула к аудиосистеме, сжимая пилу так, что побелели костяшки пальцев. Страха не было. Было только опьяняющее чувство предстоящего возмездия и абсолютная, кристальная уверенность в своей правоте.
Звук открываемой банки пива, донёсшийся с кухни, прозвучал для Вероники как стартовый выстрел. За ним последовал шум телевизора — Артём включил какой-то боевик, сделал погромче, чтобы заглушить не столько тишину в квартире, сколько собственный внутренний голос, который, возможно, где-то глубоко всё же шептал ему, что он не прав. Но этот голос был слаб, а уверенность в том, что «баба должна знать своё место», подкреплённая хмелем, была сейчас железобетонной.
Вероника осталась стоять посреди разгромленной гостиной. Она не плакала. Слёзы высохли где-то внутри, превратившись в сухую, колючую соль. Она медленно обвела взглядом комнату, которую ещё вчера считала своим убежищем. Теперь это был полигон. Чужая территория, оккупированная варварами, где действовали законы грубой силы и пренебрежения.
«Мастерская, — подумала она, пробуя это слово на вкус. — Значит, теперь мы живём в мастерской. Здесь пилят, строгают, бросают грязные тряпки. Здесь не важны вещи. Здесь важен процесс и душевный порыв».
Она посмотрела на журнальный столик, заваленный инструментами дяди Вити. Артём запретил их трогать. Сказал, что мастер вернётся и доделает. Вероника подошла ближе. Её взгляд упал на ножовку с широким полотном и крупными зубьями. Ручка была обмотана синей изолентой, засаленной от времени и чужих рук. Рядом лежал молоток и крупнозернистая наждачная бумага.
В голове прояснилось. Странное, холодное спокойствие овладело ею. Если Артём так яростно отстаивает право превращать квартиру в цех, если он утверждает, что материальные ценности — это тлен и пыль, то будет несправедливо, если эта философия коснётся только её любимого паркета и дивана. В семье всё должно быть общим. И правила тоже.
Вероника взяла ножовку. Инструмент был тяжелым, неудобным, но в руке лёг на удивление уверенно. Она провела пальцем по зубьям — острые. Дядя Витя, при всём своём хамстве, инструмент точить умел.
— Творческий беспорядок, — прошептала она, направляясь в угол комнаты, где Артём обустроил свою гордость — зону для прослушивания винила.
Там стояла стойка из массива ореха, сделанная на заказ. Артём ждал её полгода из Италии. Она была идеальной: гладкой, тёплого коньячного оттенка, с латунными вставками. На полках, расставленные в строгом алфавитном порядке, покоились пластинки — его коллекция, его страсть, его «неприкосновенный запас».
Вероника посмотрела на стойку критическим взглядом «мастера».
— Криво стоит, — сказала она вслух, копируя интонации дяди Вити. — Не по уровню. Надо бы подправить. А то непорядок.
Она сдвинула тяжелую конструкцию. Ножки стойки прочертили по полу новые царапины, но на фоне уже имеющихся борозд это выглядело сущей мелочью. Вероника наклонилась, примериваясь. Ей показалось, что нижняя полка слишком широкая. Она мешает проходу. В «мастерской» должно быть просторно, ничего не должно мешать полету мысли.
Она приставила ножовку к правой передней ножке стойки. Дорогое дерево, покрытое рояльным лаком. Символ статуса Артёма. Его «священная корова».
Первое движение было трудным. Пила скользнула по лаку, оставив уродливую белую царапину, но не вгрызлась в древесину. Вероника перехватила ручку удобнее, уперлась коленом в полку, прямо на корешки коллекционных изданий «Pink Floyd» и «Led Zeppelin», и нажала сильнее.
Вжик.
Звук был резким, скрежещущим, но его тут же поглотили взрывы и перестрелка из телевизора на кухне. Артём ничего не услышал. Он был слишком занят своим триумфом и холодным пивом.
Вжик. Вжик.
Дерево поддалось. Орех оказался твёрдым, но покорным. На пол, смешиваясь с дядиной стружкой, посыпались новые опилки — тёмные, благородные, пахнущие дорогим лаком и деньгами. Вероника работала методично, ритмично, словно заправский столяр. С каждым движением руки из неё выходила обида, уступая место злой, мстительной радости.
— Вещи — это мусор, — шептала она в такт движениям пилы. — Отношения — это главное. Ты ведь не расстроишься, любимый? Я просто хочу сделать как лучше. Я проявляю инициативу.
Ножка хрустнула и отвалилась. Стойка опасно накренилась, пластинки поехали в сторону, но Вероника подставила плечо. Не время останавливаться. Симметрия — вот что важно в столярном деле. Теперь нужно укоротить и левую.
Она перешла на другую сторону. Пот выступил на лбу, дыхание сбилось, но она не чувствовала усталости. Наоборот, с каждой минутой она ощущала прилив сил. Это была терапия. Жестокая, разрушительная, но единственно возможная в этом сумасшедшем доме.
Когда со второй ножкой было покончено, стойка рухнула вперед. Пластинки с тяжелым стуком посыпались на пол, некоторые вылетели из конвертов, чёрные диски раскатились по паркету, покрываясь слоем пыли. Одна из пластинок — кажется, какой-то редкий джаз — хрустнула под весом упавшей полки.
Вероника выпрямилась, отряхивая руки. Зрелище было впечатляющим. Теперь угол Артёма гармонировал с остальной комнатой. Полная стилистическая целостность. Никакого мещанства, только хардкор и «лофт».
Но этого было мало. Взгляд Вероники упал на спиннинг, стоящий в чехле у стены. Артём собирался на рыбалку в следующие выходные, хвастался новой катушкой.
— Длинноват, — решила Вероника, поднимая пилу. — В машину плохо влезает. Дяде Вите бы не понравилось. Надо сделать компактнее.
Она положила чехол на подлокотник того самого испорченного дивана. Прямо на масляное пятно. Теперь это был верстак. Она не стала доставать удилище, решила пилить прямо через ткань. Так даже интереснее — сюрприз будет.
Звук распиливаемого углепластика был противным, визгливым, похожим на стон. Но на кухне по-прежнему гремел боевик, и Артём, судя по всему, открывал вторую банку. Он был так уверен в своей безнаказанности, так убежден, что жена сейчас сидит в углу и тихо дуется, что даже не мог допустить мысли о бунте.
Вероника закончила с рыбацким снаряжением и огляделась в поисках финального штриха. Ей нужно было что-то, что заставит его понять. По-настоящему понять. Не просто увидеть испорченные вещи, а почувствовать ту же беспомощность, которую чувствовала она, когда ей сказали «терпи».
Её взгляд упал на его кожаную куртку, небрежно брошенную на кресло. Артём любил её безумно, носил третий год, ухаживал за кожей.
— Материал, — сказала Вероника. — Дяде Вите наверняка нужны заплатки. Или прокладки для крана. Хорошая кожа пропадает.
Она взяла со стола дядин канцелярский нож. Лезвие хищно щелкнуло, выдвигаясь. Вероника подошла к креслу. Она не стала резать хаотично. Нет, она вырезала аккуратный, ровный квадрат прямо на спине куртки. Идеальная геометрическая фигура.
— Я старалась, — прошептала она, глядя на дыру. — Я мастер. У меня золотые руки.
В этот момент телевизор на кухне затих. Наступила рекламная пауза. И в этой внезапной тишине звук падающего на пол куска пластика — Вероника случайно задела ногой обломок катушки — прозвучал оглушительно громко.
— Ника? — голос Артёма звучал лениво и сыто. — Ты там что, убираешься наконец? Давно пора.
Вероника улыбнулась. Это была улыбка человека, который только что сжёг мосты и смотрит на красивый огонь. Она положила ножовку на остатки виниловой стойки, отряхнула руки от древесной пыли и громко, отчетливо произнесла:
— Нет, милый. Я помогаю. Я решила присоединиться к семейному подряду. Иди, посмотри. Тебе понравится.
Послышалось шарканье тапочек. Артём шёл принимать работу.
Артём вошел в комнату расслабленной, хозяйской походкой. В одной руке он держал банку пива, другой почесывал живот под футболкой. На его лице играла снисходительная полуулыбка — выражение человека, который уверен, что бунт подавлен, а женщина, как ей и положено, смирилась и принялась наводить порядок.
— Ну что, закончила? — лениво протянул он, делая глоток. — Видишь, не так уж и слож...
Слова застряли у него в горле, превратившись в булькающий хрип. Банка выскользнула из пальцев, ударилась о паркет и с шипением покатилась, разбрызгивая пену, которая тут же смешивалась с древесной пылью и опилками, превращаясь в грязную жижу. Но Артём этого даже не заметил.
Его глаза, расширившиеся до неестественных размеров, были прикованы к углу, где ещё час назад стояла его гордость.
— Что... — он сделал шаг вперёд, хрустнув ботинком по обломку виниловой пластинки. — Что это?!
Перед ним лежала груда обломков. Итальянская стойка из ореха была распилена варварски, грубо, наискосок. Дорогие коллекционные издания валялись вперемешку со стружкой. На конверте первого пресса «The Dark Side of the Moon» отпечатался четкий след от ботинка. Артём упал на колени, не обращая внимания на то, что брюки тут же промокли в пивной луже. Он схватил обломок полки, провел пальцем по свежему, рваному спилу. Его руки затряслись.
— Это... это орех... — прошептал он, поднимая на жену взгляд, полный животного ужаса и непонимания. — Ты распилила мою стойку? Ты... ты разбила пластинки?
Вероника стояла у окна, опираясь на подоконник. В руках она всё ещё держала ножовку, и этот инструмент в её тонких пальцах выглядел сейчас страшнее любого оружия.
— Я просто оптимизировала пространство, Артём, — спокойно ответила она. Её голос был ровным, без единой нотки истерики, и от этого спокойствия веяло могильным холодом. — Ты же сам сказал: дяде Вите нужно место. Стойка была слишком громоздкой. Мешала проходу. В мастерской должно быть удобно работать. А вещи... это всего лишь дерево, Артём. Тлен. Главное — душа.
— Ты больная! — заорал он, вскакивая на ноги. Его лицо налилось кровью, жилы на шее вздулись. — Ты сумасшедшая тварь! Это стоило три тысячи евро! Это коллекция! Ты уничтожила то, что я собирал годами!
Он метался по комнате, как раненый зверь, пиная кучи опилок. И тут его взгляд упал на кресло. На его любимую кожаную куртку. Он схватил её, надеясь, что хоть здесь его зрение обмануло, но нет. На спине зияла ровная, аккуратно вырезанная дыра размером с ладонь. Квадрат пустоты.
Артём издал звук, похожий на вой. Он прижал изуродованную вещь к груди, глядя на жену с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними сейчас заискрит.
— За что? — прохрипел он. — Куртка-то тут при чём?
— Материал, — пожала плечами Вероника. — Дяде Вите наверняка понадобятся прокладки для сантехники или заплатки на рабочие штаны. Кожа хорошая, мягкая. Не пропадать же добру. Ты же не мелочный, Артём? Ты же не будешь жалеть кусок шкуры для родного человека?
— Я убью тебя! — взвизгнул он, швыряя куртку в лицо Веронике. Кожаная тряпка, потерявшая форму, шлепнулась у её ног. — Убирайся! Вон отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! Ты мне всё возместишь! Каждую копейку!
— Никуда я не пойду, — Вероника отшвырнула куртку носком тапочка. — Это и моя квартира. И теперь она полностью соответствует твоим стандартам. Ты хотел жить на лесопилке? Поздравляю, ты на ней живёшь. Нравится? Уютно? Чувствуешь единение с семьей?
— Ты не человек! — Артём схватился за голову, раскачиваясь из стороны в сторону. — Как ты могла поднять руку на святое? На мои увлечения? Я работал! Я пахал ради этого! А ты из-за какого-то паркета...
— Из-за какого-то паркета?! — Вероника вдруг шагнула к нему, и Артём невольно отшатнулся. В её глазах полыхнул такой огонь, что ему стало страшно по-настоящему. — Мой паркет — это "какой-то", а твои доски с музыкой — это "святое"? Нет, милый. Теперь мы равны. У нас теперь полная гармония. Твой дядя испортил моё, я подправила твоё. Теперь мы живём в идеальном балансе. В дерьме и опилках.
Артём смотрел на неё и понимал, что слова кончились. Он видел перед собой не жену, не любимую женщину, а врага. Расчётливого, жестокого врага, который ударил в самое больное место. Он огляделся вокруг. Квартира, их уютное гнездышко, превратилась в руины. Испорченный пол, залитый пивом и засыпанный стружкой, распиленная мебель, уничтоженная техника, изрезанная одежда.
Здесь больше не было дома. Здесь было поле битвы, на котором не осталось выживших.
— Я тебя ненавижу, — тихо, с расстановкой произнёс он. — Ты слышишь? Я тебя ненавижу. Ты мелочная, злобная стерва.
— Взаимно, дорогой, — усмехнулась Вероника. Она бросила ножовку на пол. Инструмент с лязгом ударился о паркет, добавив ещё одну вмятину к сотне других. — Теперь можешь звонить дяде Вите. Скажи ему, что мастерская готова. Пусть приходит допиливать. Места теперь — хоть отбавляй.
Она развернулась и пошла в спальню, переступая через обломки их прошлой жизни. Артём остался стоять посреди хаоса. В нос ударил резкий запах скисшего пива, смешанный с запахом дорогого дерева, превращённого в мусор. Он посмотрел на дырявую куртку, на распиленную стойку, на глубокие борозды в полу.
В голове было пусто. Только одна мысль билась в висок: он проиграл. Он попытался навязать свои правила, но она переиграла его на его же поле, превратив их жизнь в абсурдный, жестокий фарс.
Он пнул ногой кучу опилок, подняв облако пыли, которое тут же забилось в нос и глаза, вышибая злые, бессильные слёзы. Скандал закончился. Начинался ад совместного проживания в руинах, которые они создали своими руками…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ