— На нашем семейном ужине твой отец заявил, что мне пора худеть, а ты просто посмеялся вместе с ним! «Папа у нас шутник», так ты сказал? Нет, папа у вас хам, а ты — трус, который позволяет унижать свою женщину! Я больше не переступлю порог этого дома и не позволю так с собой обращаться! — Оксанин голос звучал пугающе ровно, без той истеричной ноты, которую обычно ожидают мужья во время ссор. Она стояла у кухонной раковины, спиной к мужу, и с методичной жестокостью счищала остатки праздничной утки с дорогого фарфора в мусорное ведро.
Денис, стоявший в дверном проеме, нервно оглянулся через плечо в сторону коридора, ведущего в гостиную. Оттуда доносился громоподобный голос Виктора Анатольевича, перекрывающий звон бокалов и невнятное бормотание свекрови. Отец рассказывал очередной анекдот, судя по интонации — сальный.
— Оксан, ну прекрати, — прошипел Денис, заходя в кухню и плотно прикрывая за собой дверь. Его лицо, раскрасневшееся от выпитого коньяка и душной атмосферы застолья, выражало смесь раздражения и испуга. — Ты опять начинаешь? Ну ляпнул он, не подумав. Старая закалка, они же простые люди, без этих ваших современных комплексов. Что теперь, трагедию устраивать из-за одной фразы?
Оксана медленно закрыла кран. Шум воды стих, и теперь хохот из гостиной стал слышен еще отчетливее. Она вытерла руки бумажным полотенцем, скомкала его в тугой шар и только тогда повернулась к мужу. В её взгляде не было обиды, только брезгливое удивление, словно она обнаружила в собственной тарелке таракана.
— Повторяю! Папа у вас хам, а ты — трус, который позволяет унижать свою женщину! — отчеканила она каждое слово. — Я больше не переступлю порог этого дома и не позволю так с собой обращаться! Прощай!
Денис замер, не донеся руку до воротника рубашки, который явно душил его весь вечер. Слово «прощай» повисло в воздухе, тяжелое и неуместное среди запахов жареного мяса и дорогих духов. Он моргнул, пытаясь переварить услышанное, а потом его губы растянулись в кривой, снисходительной усмешке.
— Какое «прощай»? Ты в своем уме? — он сделал шаг к ней, понижая голос до агрессивного шепота. — Там гости. Там мои родители. Мы сидим за столом, празднуем мой день рождения. Ты сейчас выйдешь туда, принесешь торт, нальешь чай и будешь улыбаться. Потому что это моя семья, и я не позволю тебе позорить меня своими выходками.
— Позорить? — Оксана горько усмехнулась. — То есть, когда твой отец, накладывая салат, громко, на весь стол, сказал, что мне стоит зашить рот, иначе скоро я не пройду в дверной проем, — это не позор? Это, по-твоему, норма застольной беседы? А когда твоя мать поддакнула, что «хорошего человека должно быть много, но не до такой же степени», и они оба заржали, глядя на меня — это честь семьи?
— Они шутят! — Денис всплеснул руками, едва не сбив магниты с холодильника. — У отца такое чувство юмора. Специфическое, да. Грубоватое. Он мужик с завода, он не заканчивал консерваторий. Но он не хотел тебя обидеть. А ты сидишь с каменным лицом, как королева в изгнании, и всем своим видом показываешь, как тебе с нами противно. Ты думаешь, им приятно?
— А мне должно быть приятно? — Оксана подошла к столу, где стоял нетронутый торт, украшенный свежими ягодами. Она потратила на него три часа вчерашнего вечера. — Я весь день стояла у плиты. Я вылизывала эту квартиру, чтобы твоему папе не к чему было придраться, хотя он все равно нашел пыль на карнизе. Я купила твой любимый коньяк. А в благодарность я получаю публичное обсуждение моей задницы? И самое страшное, Денис, не то, что сказал он. Старики бывают маразматиками, это бывает. Страшно то, что сделал ты.
Денис отвел глаза. Он прекрасно помнил этот момент. Отец отпустил сальную шутку, мать хихикнула, а Денис, встретившись взглядом с тяжелым, давящим взглядом отца, тоже выдавил из себя смешок. Громкий, неестественный смех, чтобы показать лояльность. Чтобы папа не подумал, что сын — подкаблучник.
— Я просто сгладил ситуацию, — буркнул он, засовывая руки в карманы брюк. — Если бы я начал с ним спорить, был бы скандал. Ты этого хотела? Испортить мне праздник?
— Ты уже испортил всё, что мог, — Оксана стянула с себя фартук и бросила его на стул. Это движение было таким окончательным, словно она снимала с себя кожу. — Ты предал меня, Денис. Там, за столом, ты выбрал их. Ты выбрал быть хорошим сыном для хама, вместо того чтобы быть мужчиной для своей жены.
— Не смей называть отца хамом! — вдруг рявкнул Денис, и его лицо пошло красными пятнами. — Он меня вырастил! Он мне квартиру помог купить, в которой ты, между прочим, живешь! Ты должна уважать его хотя бы за это. А ты ведешь себя как неблагодарная эгоистка. Тебе лишь бы "я", "меня обидели", "мне не так сказали". Мир не крутится вокруг твоих комплексов, Оксана.
Из гостиной донесся голос Виктора Анатольевича: — Эй, молодежь! Вы там что, теленка для десерта режете? Где чай? У меня в горле пересохло от тостов!
Этот голос подействовал на Дениса как удар хлыста. Он мгновенно подобрался, суетливо поправил прическу и схватил со стола заварочный чайник.
— Так, всё, — отрезал он, тыча пальцем в сторону жены. — Хватит этого цирка. Я иду туда. Ты берешь торт, делаешь нормальное лицо и выходишь следом. Через минуту. И не дай бог, Оксана, не дай бог ты выкинешь какой-нибудь номер. Я тебе этого не прощу.
Он развернулся и выскочил из кухни, на ходу растягивая губы в подобострастную улыбку, предназначенную для родителя. Дверь осталась приоткрытой, и Оксана видела, как он входит в гостиную, как кланяется отцу, как что-то говорит, виновато разводя руками.
Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Странно, но внутри была абсолютная, ледяная пустота. Никакого желания плакать. Только четкое понимание: человек, который только что вышел из кухни, — чужой. Это был не её муж, не её партнер. Это был напуганный мальчик, запертый в теле взрослого мужчины, готовый скормить кого угодно чудовищу, лишь бы чудовище погладило его по голове.
Оксана медленно подошла к окну. На улице уже стемнело, зажигались фонари. Там была жизнь, воздух, свобода. А здесь пахло застарелым потом, перегаром и безнадежностью. Она знала, что Денис ждет её. Знала, что Виктор Анатольевич уже приготовил новую порцию «народной мудрости», чтобы уколоть её побольнее за задержку.
Она повернулась к торту. Красивый, идеально ровный торт. Символ её стараний быть идеальной женой. Оксана взяла нож. Но не для того, чтобы нарезать десерт. Она просто отодвинула его в сторону, освобождая место на столешнице, и положила туда свои ладони, словно опираясь на последнее твердое решение в своей жизни. Она не понесет им торт. Но она выйдет к ним. Обязательно выйдет.
Дверь кухни снова распахнулась, впуская внутрь гул голосов и звяканье вилок. Денис влетел обратно, словно ошпаренный. Его напускная уверенность испарилась, уступив место нервозной злобе загнанного зверя. Он увидел, что Оксана так и не сдвинулась с места, нож лежал на столе, а чайник даже не начал закипать.
— Ты издеваешься надо мной? — прошипел он, подлетая к ней вплотную. Его глаза бегали, он то и дело косился на дверь, боясь, что отец услышит их перепалку. — Прошло пять минут! Батя уже спрашивает, не уснула ли ты там. А ты стоишь и смотришь в стену? Ты хочешь, чтобы он снова начал? Чтобы он подумал, что ты его игнорируешь?
Оксана медленно перевела взгляд на мужа. В ярком свете кухонных ламп она вдруг заметила то, чего раньше старательно не замечала или оправдывала усталостью: мелкие капельки пота на его верхней губе, бегающий взгляд, сутулые плечи человека, который привык вжимать голову в ожидании удара.
— Я не игнорирую, Денис. Я просто обдумываю его слова, — спокойно произнесла она. — Ты ведь сказал, что он желает мне добра.
— Именно! — Денис ухватился за эту фразу, как утопающий за соломинку. Он начал расхаживать по тесной кухне, размахивая руками. — Господи, Оксана, почему с тобой всегда так сложно? Почему ты во всём ищешь подвох? Отец — простой человек. Да, он грубый. Да, он не выбирает выражений. Но он зрит в корень! Он старой закалки, они не привыкли врать в лицо и улыбаться, как твои подружки-лицемерки.
— Значит, назвать меня жирной свиньей — это «зрить в корень»? — уточнила Оксана, скрестив руки на груди.
Денис остановился и резко выдохнул, проведя ладонью по лицу. В этот момент маска заботливого мужа окончательно сползла, обнажив раздражение и скрытое презрение.
— А что, нет? — выплюнул он, глядя ей прямо в глаза. — Давай будем честными, Ксюш. Ты действительно поправилась. После свадьбы ты расслабилась. Я молчал, потому что я тебя люблю и не хотел обидеть. А отец… он просто озвучил то, что очевидно. Он хочет, чтобы ты была здоровой, чтобы ты хорошо выглядела. Он заботится о генофонде, в конце концов! А ты вместо того, чтобы прислушаться и завтра же пойти в зал, устраиваешь мне сцены и корчишь из себя жертву.
Оксана слушала его, и с каждым словом внутри неё что-то умирало. Не с грохотом, не с болью, а тихо, как гаснет свет в пустой комнате. Она поняла, что перед ней стоит не просто напуганный сын своего отца. Перед ней стоит единомышленник Виктора Анатольевича. Всё это время Денис не защищал её не потому, что боялся, а потому что был согласен. Он просто был слишком труслив, чтобы сказать это самому, и использовал отца как рупор для собственных претензий.
— То есть, ты тоже так считаешь? — её голос стал пугающе тихим. — Что я расслабилась? Что меня нужно тыкать носом в мои недостатки при посторонних, как нашкодившего щенка?
— Я считаю, что у тебя напрочь отсутствует чувство юмора и самоирония! — рявкнул Денис, понижая голос лишь в самом конце фразы. — Ты душная, Оксана. Тяжелая. С тобой невозможно просто посидеть, расслабиться, поржать. Ты вечно всё усложняешь. Посмотри на маму! Отец её всю жизнь подкалывает, и ничего, живут душа в душу сорок лет. Она смеется вместе с ним, потому что она умная женщина. А ты… Ты своим кислым лицом портишь атмосферу праздника.
— Атмосферу… — эхом повторила она. — Значит, для тебя здоровая атмосфера — это когда один унижает, а другие подобострастно хихикают, радуясь, что сегодня бьют не их?
— Не передергивай! — Денис схватил чайник и с грохотом поставил его на подставку, нажав кнопку включения. — Никто тебя не бьет. Тебе просто сказали правду, обернув её в шутку. Если у тебя комплексы — лечи голову, а не выноси мозг мне. Сейчас ты возьмешь этот чертов торт, натянешь улыбку и пойдешь туда. И ты будешь идеальной хозяйкой. Потому что если ты сейчас выйдешь и начнешь качать права, отец тебя просто размажет. И я, честно говоря, даже вступаться не буду. Ты это заслужила.
Чайник начал шуметь, заполняя паузу нарастающим гулом. Денис стоял к ней спиной, уверенный в своей победе. Он высказался. Он поставил её на место. Он был уверен, что сейчас Оксана, как обычно, проглотит обиду, поплачет тихонько в ванной, а потом выйдет к гостям с красными глазами и будет покорно подкладывать салаты. Так работала его модель семьи. Так жила его мать. Так должны жить все.
Оксана смотрела на его сутулую спину в дорогой рубашке, которую она сама гладила сегодня утром, и чувствовала удивительную легкость. Страх исчез. Обида исчезла. Осталась только брезгливость и холодная ясность. Анатомия его трусости была препарирована и выставлена напоказ. Он был жалок. И она больше не собиралась быть частью его жалкого мирка.
— Хорошо, Денис, — сказала она.
Он обернулся, удивленный покорностью в её голосе. На его лице появилось самодовольное выражение.
— Ну вот, давно бы так, — он снисходительно кивнул. — Умница. Я знал, что ты всё поймешь. Давай, заваривай чай, я пока тарелки поменяю. И, Ксюш, — он на секунду задержался в дверях, — постарайся там… ну, посмеяться над собой. Скажи что-нибудь вроде: «Хорошего человека должно быть много». Отцу понравится. Разряди обстановку.
Он подмигнул ей и вышел.
Оксана осталась одна. Она посмотрела на закипающий чайник, потом на торт. «Разрядить обстановку», — подумала она. — «Обязательно. Я разряжу её так, что у вас уши заложит».
Она не стала заваривать чай. Она подошла к зеркалу, висевшему у входа, поправила прическу, стерла с уголка губ невидимую пылинку. Из зеркала на неё смотрела красивая, статная женщина с холодными, жесткими глазами. Женщина, которая слишком долго позволяла вытирать о себя ноги.
Оксана вернулась к столу, но вместо подноса с чашками взяла в руки только свой телефон. Она разблокировала экран, проверила баланс на карте. Хватит на такси и на гостиницу. Больше ей от них ничего не было нужно.
Она медленно пошла к двери. Не как служанка, несущая угощение господам, а как судья, идущий огласить приговор. В коридоре она на секунду остановилась, прислушиваясь к голосу свекра.
— …ну я ему и говорю: «Ты бы еще бабу резиновую купил, она хоть молчит!» — гремел бас Виктора Анатольевича, сопровождаемый подобострастным смехом Дениса.
Оксана толкнула дверь в гостиную.
Денис замер с приклеенной улыбкой, увидев жену в дверях. Его глаза метнулись к её пустым рукам, затем на лицо, и в них промелькнула настоящая паника. Он поперхнулся воздухом, пытаясь придумать оправдание, почему «десерт с теленком» так и не был подан, но Оксана не дала ему шанса открыть рот.
Она прошла в комнату неспешной, царственной походкой, игнорируя судорожные жесты мужа. Вместо того чтобы занять привычное место «подай-принеси» на краю стола, она выдвинула стул прямо напротив свекра, сдвинула в сторону грязную тарелку с обглоданными костями и села, сложив руки в замок перед собой.
Виктор Анатольевич, который как раз собирался опрокинуть очередную стопку, замер. Его мясистое лицо, лоснящееся от жирной еды и алкоголя, выразило недоумение. Он привык, что невестка мелькает где-то на периферии, как безмолвная тень с подносом, а не сидит напротив, глядя ему прямо в переносицу.
— А где чай? — грубовато спросил он, ставя рюмку на скатерть с громким стуком. — Я что-то не понял, Оксан. У нас самообслуживание открылось? Или ты решила нас диетой поморить?
Свекровь, почувствовав сгущающееся напряжение, тихонько ойкнула и попыталась разрядить обстановку: — Витенька, ну может, чайник еще не закипел… Оксаночка, давай я помогу…
— Сидите, Тамара Петровна, — голос Оксаны был мягким, но в нем звенела сталь, от которой женщина тут же вжалась в стул. — Чайник закипел. Просто чая не будет. Мы ведь еще не закончили беседу. Виктор Анатольевич так много всего интересного рассказал, я хочу послушать продолжение.
Денис, стоявший за спиной отца, побледнел. Он начал делать жене страшные глаза, проводя ладонью по горлу, но она даже не взглянула в его сторону.
Виктор Анатольевич прищурился. Он был не дурак и, несмотря на выпитое, прекрасно уловил вызов. Его губы растянулись в нехорошей ухмылке, обнажая желтоватые зубы. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на животе, словно принимая бой.
— Беседу, говоришь? — протянул он, буравя невестку тяжелым взглядом. — Ну давай побеседуем, раз ты такая смелая стала. А то Дениска мне тут шепнул, пока ты на кухне дулась, что тебя на работе снова с повышением прокатили. Начальником отдела назначили кого-то другого, да? Молодого, небось, и без лишнего веса?
Оксана не дрогнула, хотя укол был болезненным. Денис, этот предатель, успел слить отцу даже её профессиональные неудачи, чтобы было о чем поговорить за столом.
— Это рабочий момент, — спокойно ответила она.
— Это не момент, деточка, это закономерность! — рявкнул свекор, назидательно поднимая указательный палец, похожий на сардельку. — Я тебе так скажу, по-отцовски, раз уж ты сама напросилась. Баба руководить не умеет. У бабы мозги по-другому устроены, на эмоции заточены, а не на дело. Вот ты суетишься, пыжишься, карьеру строишь, а толку? Дома бардак, мужа не уважаешь, детей нет, да еще и на службе — ноль без палочки. Потому что не в свои сани лезешь. Твое дело — мужика ублажать и борщи варить, а ты всё в начальницы метишь. Смешно смотреть.
Денис нервно хихикнул, пытаясь перевести всё в шутку: — Пап, ну ты даешь, философ… Ксюш, не обращай внимания, он перебрал немного…
— Нет, почему же, пусть говорит, — Оксана слегка наклонила голову набок, и в её глазах заплясали ледяные искры. — Это очень интересно. Значит, вы считаете себя экспертом в управлении и карьере?
— А то! — Виктор Анатольевич самодовольно хмыкнул, наливая себе водки. — Я тридцать лет на заводе отпахал. Меня каждая собака в цеху боялась. У меня порядок был железный. Не то что у вас, офисного планктона.
— Тридцать лет… — задумчиво повторила Оксана. — Насколько я помню, Виктор Анатольевич, вы ушли на пенсию с должности старшего мастера смены. Той же самой должности, на которую пришли в двадцать пять лет. За тридцать лет вы не стали ни начальником цеха, ни главным инженером, ни даже заместителем. Вы три десятилетия топтались на одном месте, получая зарплату, которой едва хватало на еду и эту вот дешевую водку.
В комнате повисла звенящая тишина. Свекровь закрыла рот рукой. Денис замер с открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Лицо Виктора Анатольевича начало медленно наливаться пунцовым цветом.
— Ты… ты чего несешь, сопля? — прохрипел он, но уверенности в его голосе поубавилось.
— Я говорю факты, — Оксана продолжала улыбаться той страшной, вежливой улыбкой, от которой стыла кровь. — Вы учите меня жизни, но чего добились вы сами? Вы живете в квартире, которую получили от государства, и ни разу не сделали в ней нормального ремонта, потому что «и так сойдет». Вы всю жизнь унижали свою жену, чтобы чувствовать себя значимым, потому что за порогом этого дома вы — никто. Маленький, злобный человечек, который боится начальства и вымещает комплексы на близких.
— Заткнись! — взревел свекор, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Денис! Ты слышишь, что эта дрянь говорит?!
Оксана не шелохнулась. Она смотрела на него с брезгливой жалостью, как смотрят на буйного пьяницу в метро.
— Ваша «мудрость», Виктор Анатольевич, стоит ровно столько же, сколько ваши достижения. Ноль. Вы не авторитет. Вы просто старый хам, который просрал свою жизнь и теперь пытается отравить жизнь другим. И знаете, что самое смешное? Вы даже сына воспитали не мужчиной, а своей копией — таким же трусливым приспособленцем.
— Замолчи! Сейчас же замолчи! — Денис сорвался с места. Его лицо исказилось от ужаса и ярости. Он подлетел к жене, не зная, что делать: закрыть ей рот, ударить или просто выволочь из комнаты. В панике он схватил её за плечо, больно сжимая пальцы, пытаясь силой поднять со стула. — Ты пьяная, что ли? Ты что несешь?! Извинись перед отцом! Немедленно извинись!
Оксана медленно перевела взгляд на руку мужа, впившуюся в её плечо. Боль была резкой, но отрезвляющей. Это было оно. Точка невозврата. Физическое насилие, пусть и в такой форме, стало последним штрихом к портрету их брака.
— Убери руки, — тихо сказала она. Не крикнула, не заплакала. Просто констатировала факт.
— Я сказал, встала и извинилась! — визжал Денис, тряся её за плечо, чувствуя за спиной тяжелое дыхание разъяренного отца, который ждал расправы. — Ты позоришь меня! Ты тварь!
Оксана резко дернулась, сбрасывая его руку, и встала. Стул с грохотом отлетел назад и упал, но никто не обратил на это внимания. Она выпрямилась во весь рост, глядя на двух мужчин перед собой — на багрового, задыхающегося от злобы отца и на бледного, трясущегося от страха сына.
— Нет, Денис, — произнесла она отчетливо, так, чтобы каждое слово врезалось им в память. — Я не буду извиняться. И чая не будет. И нас с тобой больше не будет. Потому что жить с трусом — это тоже трусость. А я больше не боюсь.
В комнате повисла тишина, тяжелая и липкая, словно густой кисель. Слышно было только тяжелое сипение Виктора Анатольевича, который пытался справиться с подступившим к горлу бешенством, и тихий звон посуды в шкафу, вызванный падением стула.
— Ну и вали! — наконец выплюнул свекор, брызгая слюной. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, но в этом жесте уже не было прежней власти. Это был жест старого, обиженного самодура. — Вали! Кому ты нужна, кроме моего дурака? Через неделю приползешь, в ногах валяться будешь, прощения вымаливать. А мы еще подумаем, пускать ли!
— Не приползет, — неожиданно тихо произнесла Тамара Петровна. Она все так же сидела, прикрыв рот рукой, но в её выцветших глазах, устремленных на невестку, впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с горькой, вековой завистью. — Она, Витя, не приползет.
— Ты еще каркай мне тут! — рявкнул на жену Виктор Анатольевич, но Оксана уже не слушала.
Она развернулась и вышла в коридор. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле, но голова оставалась удивительно ясной. Она знала: нельзя останавливаться. Если она остановится хоть на секунду, если позволит себе заплакать или задуматься, этот болотный морок затянет её обратно.
Денис выскочил за ней следом. Он метался вокруг, пока она снимала с вешалки свой плащ и надевала туфли. Он то хватал её за руки, то отскакивал, не зная, какую тактику выбрать — агрессию или мольбу.
— Ты что, серьезно? Ксюш, ну ты чего? — зашептал он, оглядываясь на дверь гостиной. — Ну перегнули палку, ну с кем не бывает? Праздник же! Ты сейчас уйдешь, а мне что делать? Что я отцу скажу? Что я соседям скажу?
Оксана застегнула последнюю пуговицу и взяла сумочку. Она посмотрела на мужа, и ей стало страшно от того, насколько он был ей безразличен. Не было ни любви, ни ненависти. Перед ней стоял просто посторонний, неприятный мужчина с бегающими глазками, пахнущий перегаром и чужим потом.
— Скажешь правду, Денис, — ответила она, открывая входную дверь. — Скажешь, что твоя жена отказалась быть терпилой. Хотя вряд ли ты сможешь это выговорить. Придумай что-нибудь попроще. Например, что я сошла с ума. Вам так будет удобнее.
— Да ты и есть сумасшедшая! — взвизгнул он, поняв, что она действительно уходит. Его лицо исказилось злобной гримасой. — Да кому ты нужна в свои тридцать с хвостиком? Жирная, злая истеричка! Я тебя из грязи вытащил, я тебе всё дал! Ты сдохнешь одна!
Оксана шагнула на лестничную площадку.
— Лучше сдохнуть одной, Денис, чем жить с тобой и превращаться в твою мать, — спокойно сказала она и, не оглядываясь, захлопнула дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Он отсек прошлое, оставив его там, в душной квартире, пропитанной запахом жареной утки и лицемерия.
Оксана не стала вызывать лифт. Она побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, словно школьница, сбегающая с последнего урока. Ей нужно было движение, нужно было чувствовать, как работают мышцы, как кровь разгоняется по венам.
Выйдя из подъезда, она вдохнула полной грудью. Осенний воздух был холодным, влажным и пах прелыми листьями и дождем. Этот запах показался ей самым прекрасным ароматом на свете. Он был настоящим.
Она отошла подальше от дома, в сквер, где горел одинокий фонарь, и села на мокрую скамейку. Только сейчас, когда никто не видел, её начало трясти. Адреналин отступал, уступая место осознанию произошедшего. Слезы хлынули из глаз — не горькие слезы обиды, а горячие слезы облегчения. Она плакала и смеялась одновременно, вытирая лицо ладонями.
Телефон в сумке разрывался от звонков. На экране высвечивалось: «Любимый». Оксана смотрела на эту надпись и не могла понять, кто этот человек и почему он так записан в её контактах. Одним движением она заблокировала номер. Потом зашла в настройки и удалила контакт полностью.
«Любимый» исчез. Остался просто набор цифр.
Она открыла приложение такси. Машина будет через пять минут. Куда ехать? К маме? Нет, мама начнет причитать и уговаривать помириться. К подруге? Ленка давно звала в гости с ночевкой, у неё вино и никаких нравоучений.
Оксана подтвердила заказ.
В ожидании такси она подняла голову к небу. Там, за низкими тучами, не было видно звезд, но она знала, что они там есть. Она чувствовала себя странно — как человек, который долго нес на плечах мешок с камнями и вдруг сбросил его. Спина еще помнила тяжесть, мышцы ныли, но тело уже наполнялось невесомостью.
«Жирная», — всплыл в памяти голос свекра. Оксана опустила взгляд на свои руки, на свои ноги. Да, она не была моделью. Но она была живой. У неё было тело, которое могло ходить, дышать, чувствовать, носить красивые платья и, главное, уносить её подальше от мест, где её не ценят.
Подъехало желтое такси. Водитель, пожилой мужчина кавказской внешности, вежливо кивнул ей: — Добрый вечер, красавица. Куда едем?
Оксана улыбнулась. Впервые за этот вечер — искренне, широко, по-настоящему.
— Добрый вечер, — ответила она, садясь на заднее сиденье и закрывая дверь. — Едем в новую жизнь. Улица Ленина, сорок пять, пожалуйста.
Машина тронулась, шурша шинами по мокрому асфальту. Оксана прислонилась лбом к холодному стеклу и смотрела, как мимо проплывают огни ночного города. Она не знала, что будет завтра. Где она будет жить, как делить имущество, что говорить на работе. Но это были проблемы завтрашнего дня.
Сегодня она одержала главную победу. Она выбрала себя. И, глядя на свое отражение в темном стекле, она подмигнула той женщине, которая смотрела на неё оттуда — сильной, красивой и, наконец-то, свободной.
— А музыку можно включить? — спросила она водителя. — Конечно, дочка. Какую хочешь?
— Громкую, — сказала Оксана. — Самую веселую, какая у вас есть.
Такси свернуло за угол и растворилось в потоке машин, увозя Оксану прочь от дома, где остался остывать так и не порезанный торт и двое мужчин, которые так и не поняли, что потеряли единственное настоящее, что было в их жизни…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ