Обычно суббота — это маленький праздник. Можно спать до десяти, варить хороший кофе в турке, залезть с ногами на диван и тупить в ноутбук, пока муж возится со своими делами. Дима уехал рано утром, ещё затемно. Помогает другу с ремонтом, обещал вернуться только к вечеру. Я осталась одна, и это было прекрасно.
Я как раз доваривала кофе, когда услышала это. Скрежет. В замке входной двери.
Сердце сначала упало, а потом забилось где-то в горле. Воры? В десять утра? Я замерла посреди кухни в дурацком халате, с мокрыми после душа волосами. Шум повторился, лязгнул металл, и дверь открылась.
Я выбежала в коридор и чуть не споткнулась о сумки. Огромные клетчатые баулы, какие возят с вокзалов, стояли прямо на моем чистом коврике. А над ними возвышалась свекровь.
Тамара Петровна сияла. Она всегда сияет, когда чувствует себя хозяйкой положения. За её спиной толпился народ. Я даже не сразу смогла сосчитать, сколько их.
— А вот и наша Мариночка! — пропела свекровь таким голосом, будто мы договаривались о встрече месяц. — А мы уж думали, вы с Димкой в магазин ушли. Знакомься, это троюродные, Серёжа и Гриша. В ваш университет поступать приехали. Поживут пока у вас.
Двое парней лет семнадцати, одинаково лопоухие, в джинсах и растянутых свитерах, уставились на меня без тени смущения. Они уже начали разуваться, раскидывая кроссовки по сторонам.
— Тамара Петровна, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — А предупредить?
— Ой, да чего будить вас с утра пораньше? — свекровь махнула рукой, скидывая сапог прямо на пол. Сапог был грязным, с кусками подтаявшего снега и песка. — Мы же свои люди. А Дима знает, я ему вчера звонила.
Из-за её спины выдвинулась ещё одна фигура. Крупная женщина с красным лицом и руками, занятыми огромным пакетом, из которого торчало что-то сальное и явно мясное.
— Здравствуй, Мариша, а я тётя Зина, — прогудела она. — Слышала про тебя много. А это муж мой, Коля.
Дядя Коля, невысокий мужичок с пивным животом и ящиком пива в руках, кивнул и сразу же полез в карман за сигаретами.
— Курить где? — спросил он деловито, оглядывая прихожую.
Я смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри закипает тяжелая, вязкая злость. Я узнала этот коврик. Я покупала его сама в «Леруа Мерлен», выбирала полгода, чтобы подходил по цвету к обоям. Я сама мыла этот пол вчера вечером. А на моей вешалке уже висела чья-то куртка, пахнущая дешёвым табаком и общественным транспортом.
— Подождите, — сказала я громко.
Гул голосов стих. Все посмотрели на меня. Свекровь приподняла бровь с лёгким недоумением, будто я заговорила на иностранном языке.
— Во-первых, обувь. У меня ламинат, он не терпит уличной грязи. Всем тапки. Чистые. Если своих нет, я дам, но потом вернуть в том же виде.
Парни переглянулись. Тётя Зина хмыкнула.
— Во-вторых, — продолжила я, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. — Вы приехали без предупреждения. И я хочу понять: пожить — это сколько? День? Два? Месяц?
Свекровь поставила сапог на место и распрямилась. Глаза её сузились.
— Ну, Марин, ты чего? Люди с дороги, устали. Сейчас чайку попьём, всё обсудим. Не на пороге же разговаривать.
Она попыталась пройти мимо меня в зал, но я не сдвинулась с места. Я стояла в проходе, загораживая дорогу в свою квартиру.
— Давайте сразу договоримся, — сказала я. — Я работаю из дома. У меня завтра сдача отчёта, мне нужна тишина. И я должна знать, сколько человек и на какой срок планируют здесь находиться.
Тётя Зина крякнула, поставила сумки на пол и уперла руки в боки.
— Слышь, городская, ты чего рамки ставишь? Мы к сыну приехали, к племяннику. Не в гостиницу. Димка нас позвал.
— Димка здесь прописан, — ответила я. — Но квартира моя.
Повисла тишина. Свекровь побледнела, потом покраснела.
— То есть как это твоя? Вы же муж и жена.
— До брака получена. По наследству. От бабушки, — я старалась говорить спокойно, хотя руки дрожали. — Так что правила устанавливаю я.
Дядя Коля крякнул, почесал затылок и, кажется, попятился к двери. Но парни уже не слушали. Они молча разулись, прошлепали мимо меня в зал в носках и плюхнулись на мой светлый угловой диван. Оба, не снимая курток. Просто рухнули, как в сене, и один из них сразу потянулся к пульту от телевизора.
Я смотрела на его грязные подошвы носков, которые он закинул на мой журнальный столик, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Этот столик я тоже выбирала сама. Икеевский, белый, я его лаком покрывала, чтобы не царапался.
Свекровь, поняв, что со мной спорить бесполезно, фыркнула и прошла на кухню, громко цокая языком. Через секунду оттуда донеслось:
— Зин, глянь, холодильник пустой совсем. Одно яблоко и кефир. Чем кормить будем?
— Я не ждала гостей, — крикнула я, проходя следом. — Потому что меня не предупредили.
Тётя Зина уже открывала шкафчики, заглядывая в кастрюли.
— Ух ты, посуда какая красивая, — сказала она, трогая мои тарелки. — Дорогая, поди?
— Осторожнее, — не выдержала я. — Это сервиз, мне его мама подарила.
— Не лопнет, — отмахнулась тётя Зина и полезла в сумку. Достала огромный кусок сала, замотанный в марлю, и шлёпнула его прямо на разделочную доску. На ту самую доску, которую я купила неделю назад и которой вообще не касалось мясо, только хлеб и овощи.
— А где ножик поострее? — спросила она.
Я молчала. Смотрела, как на моей доске проступают жирные разводы, и молчала. Свекровь уже хозяйничала у плиты, гремя сковородками.
— Газ у вас хороший, — одобрительно сказала она. — А мы всё думали, как они тут, дети наши. А тут и правда, места много. Две комнаты. Пусть ребята поживут, в общагу не надо будет переться. Им тут хорошо, спокойно.
Я вышла из кухни. В зале парни уже переключили телевизор на какой-то музыкальный канал и громко ржали, показывая друг другу видео в телефонах. С дивана сыпались крошки — они успели раскрыть пачку чипсов, которую привезли с собой. Моих чипсов. Я чипсы вообще не ем.
Я зашла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что шумело в ушах. Я посмотрела на нашу с Димой кровать, на свои книги на полке, на фотографии на стенах. Это мой дом. Я плачу за коммуналку. Я меняла здесь трубы, когда прорвало. Я клеила эти обои. А сейчас в моём зале сидят чужие люди, которые даже не спросили, можно ли приехать.
Я достала телефон. Набрала Диму.
— Алло, — раздалось в трубке. Голос весёлый, на фоне шумит дрель.
— Ты знаешь, что твоя мать приехала?
— А, да, она говорила, — беспечно ответил муж. — Заскочат на денёк.
— Она не одна. С ней тётя Зина, дядя Коля и два каких-то пацана. Они приехали жить. Поступать будут.
В трубке повисла пауза. Дрель стихла.
— В смысле жить? — голос Димы изменился.
— В прямом. Они уже разлеглись на диване, жрут чипсы и смотрят телик. Твоя мама роется в моих кастрюлях, а тётя Зина режет сало на моей новой доске.
— Марин, — Дима заговорил быстрее. — Я сейчас приехать не могу, у нас тут плитку кладут. Ты просто... ну потерпи немного. Они же не навсегда. Я вечером разберусь.
— Дима, у меня отчёт. Мне нужна тишина.
— Ну посиди в спальне. В конце концов, это моя семья. Не выгонять же их?
Я закрыла глаза. Спасибо, родной. Поддержал.
— Ладно, — сказала я тихо. — Приезжай вечером.
Я сбросила звонок и ещё минуту стояла, прижимая телефон к груди. Потом выпрямилась, поправила халат и вышла в коридор.
В прихожей было не протолкнуться. Чьи-то куртки висели на моей вешалке в три ряда, на полу валялись размокшие следы, пахло сыростью и дешёвым табаком.
Я зашла на кухню. Тётя Зина уже вовсю резала лук, слёзы текли по её красным щекам, и она утирала их рукой, которой только что трогала сало. Свекровь заваривала чай в моём любимом заварнике.
— Тамара Петровна, — сказала я громко. — Я сейчас пойду в зал и скажу вашим племянникам, чтобы они убрали ноги с моего стола. Потому что это не их стол. И вообще, пока меня нет, я прошу ничего не трогать в шкафах. Ужин обсудим, когда Дима приедет.
Свекровь обернулась. В её руках был мой заварник.
— Марин, ты бы поменьше командовала, — сказала она ледяным тоном. — Мы не в гостинице. Мы — семья.
— Вот именно, — ответила я. — Моя семья — это Дима. А вы — гости. И гости должны соблюдать правила.
Я развернулась и пошла в зал. Парни даже не обернулись на звук моих шагов. Я подошла к столику, взяла пульт и выключила телевизор.
— Э, чё ты? — лопоухий, тот, что постарше, уставился на меня.
— Ноги со стола, — сказала я. — И чипсы уберите. Крошки везде.
Он медленно, с ленцой, убрал ноги. Второй хмыкнул и уткнулся в телефон. Я вышла. В прихожей я сняла с вешалки две чужие куртки, которые мешали пройти, и повесила их на плечики поаккуратнее. Потом достала из шкафа несколько пар гостевых тапок, которые покупала специально, и поставила в ряд.
— Переобуйтесь, пожалуйста, — крикнула я в пространство.
Ответом было молчание.
Я ушла в спальню и закрылась на ключ. Села на кровать и уставилась в одну точку. За стеной грохотала музыка, слышались голоса, звон посуды, смех. Моя квартира, мой личный маленький мир, превратилась в проходной двор.
Я посмотрела на ключ в двери. Хорошо, что я догадалась его купить. Плохо, что я не догадалась поменять замки раньше. Но кто же знал, что ключ, который я дала свекрови на случай аварии или если что-то случится с Димой, она использует вот так.
За окном светило солнце, а в моей спальне было темно и душно. Я сидела и ждала вечера. Ждала мужа. И очень хотела верить, что он действительно сможет разобраться.
Я просидела в спальне до самого вечера. За дверью гремела чужая жизнь. Слышно было, как тётя Зина командовала на кухне, как дядя Коля несколько раз выходил на балкон курить и каждый раз громко хлопал дверью. Парни переключили телевизор на футбол и орали так, будто сами сидели на стадионе.
Я пыталась работать. Открыла ноутбук, разложила бумаги, но цифры прыгали перед глазами. В голове крутилось одно: как они посмели? Кто дал им право врываться в чужой дом и чувствовать себя хозяевами?
Ближе к семи вечера в коридоре раздался шум, и я услышала голос Димы. Наконец-то.
Я вышла из спальни. Муж стоял в прихожей, оглядывая горы обуви и развешанные повсюду куртки. Вид у него был растерянный.
— Димочка приехал! — запела свекровь, вылетая из кухни. Она обняла сына, чмокнула в щёку. — Устал, бедненький? Сейчас кормить будем. Мы тут с Зиной такой ужин соорудили!
Из кухни и правда пахло жареным мясом и луком. Дядя Коля уже сидел за столом, налив себе из привезённого ящика. Парни высыпали из зала.
— Привет, Дим, — лопоухий, которого звали Серёжей, хлопнул мужа по плечу. — Ну у вас и хата! Зачётно.
Дима неловко улыбнулся, посмотрел на меня. Я стояла в стороне, скрестив руки на груди.
— Марин, привет, — сказал он тихо. — Ты как?
— Жду, когда ты разберёшься, — ответила я так же тихо.
Свекровь тут же вклинилась:
— Чего там разбираться? Всё хорошо! Садитесь за стол, остынет же.
Она буквально затолкала нас на кухню. Стол ломился. Тётя Зина нажарила целую гору картошки, порезала сало, достала солёные огурцы из своих банок. В центре стояла сковорода с шкворчащим мясом.
— У нас в деревне так принято, — объявила тётя Зина, усаживаясь. — Гости приехали — стол ломится. А вы тут, городские, чисто как в больнице.
Я села с краю, ближе к выходу. Есть не хотелось совершенно. Родственники набросились на еду, громко чавкая и хватая куски руками. Дядя Коля разливал водку по гранёным стопкам, которые они тоже привезли с собой.
— Димка, наливай, — сказал он. — За встречу.
— Я за рулём, — попытался отказаться Дима.
— Какой рулём? Ты же дома! — загомонили все. — Посиди с роднёй!
Дима покосился на меня и взял стопку. Я промолчала.
Выпили. Закусили. Потом ещё. Тётя Зина раскраснелась, говорила громче всех, размахивала вилкой.
— А мы как узнали, что Серёжка с Гришкой в ваш город поступают, сразу решили: поехали все вместе! Им веселее, и нам хорошо, город посмотрим. Давно не были.
— Надолго? — спросила я, не выдержав.
Голоса стихли. Тётя Зина посмотрела на свекровь. Свекровь перевела взгляд на Диму. Дима уткнулся в тарелку.
— Ну, как пойдёт, — уклончиво ответила тётя Зина. — Пока общежитие дадут. Может, недельку, может, две.
— А если не дадут? — спросила я.
— Ну, значит, поживут у вас, — вмешалась свекровь. — Чего им мыкаться? Места вон сколько. Две комнаты всё равно стоят.
Я положила вилку.
— Тамара Петровна, я же уже говорила. У меня работа из дома. Мне нужна тишина. И вообще, я не готова к тому, чтобы в моей квартире жили посторонние люди.
— Какие же посторонние? — всплеснула руками тётя Зина. — Родня! Свои!
— Для меня — посторонние, — сказала я твёрдо. — Я их вижу первый раз в жизни.
Дядя Коля поперхнулся, закашлялся. Лопоухие парни переглянулись. Серёжа, тот, что постарше, хмыкнул:
— Да не ссыте, мы тихие. Будем в институт ходить, вы только ключи дайте.
Я посмотрела на него. Он был абсолютно серьёзен. Он реально думал, что я сейчас встану и вручу ему ключи от своей квартиры.
— Ключей не будет, — сказала я. — И давайте сразу определим правила.
Свекровь грохнула стопкой об стол.
— Марина, хватит! Люди ели-пили, а ты со своими правилами. Не в казарме.
— А где? — я повысила голос. — В моём доме. И я имею право знать, кто, когда и на сколько здесь будет находиться.
Дима дёрнул меня за руку.
— Марин, давай потом, а?
Я выдернула руку.
— Нет, давай сейчас. Твоя мать ворвалась с толпой без предупреждения. У меня спрашивать никто не собирался. Я хочу услышать конкретные сроки.
Тётя Зина отодвинула тарелку.
— Слышь, городская, ты чё такая дерзкая? Мы люди простые, может, не по вашим правилам живём, но зато по-человечески. А ты сразу — сроки, правила. Не нравится — мы можем и на вокзал поехать. Только пусть тогда твой муж знает, какая у него жена негостеприимная.
— Зин, не кипятись, — примирительно сказала свекровь. — Марина просто устала, работа у неё. Поживут ребята, никто никому мешать не будет.
Она посмотрела на меня с таким выражением, будто говорила: ну заткнись ты уже, при людях позоришь.
Я замолчала. Не потому, что согласилась. Просто поняла: здесь и сейчас я ничего не докажу. Дима сидел как мышь, молчал и ковырял вилкой в картошке.
После ужина все переместились в зал. Дядя Коля включил телевизор, парни снова уткнулись в телефоны. Тётя Зина со свекровью мыли посуду на кухне, громко переговариваясь и смеясь. Я ушла в спальню. Дима приплёлся через полчаса.
— Марин, — начал он, присаживаясь на кровать. — Ну чего ты с ними ругаешься? Они ж не со зла.
— А с чего? — я сидела, обхватив колени руками. — Дима, ты видел, что они творят? Они на моём диване в джинсах валяются, едят везде, курят на балконе — я потом этот запах неделю выводить буду.
— Ну, потерпи немного. Неделю, другую.
— Ты слышал, что тётя Зина сказала? Если общежитие не дадут, они останутся. На сколько? На месяц? На полгода?
Дима вздохнул, потёр лицо ладонями.
— А что я сделаю? Не выгонять же их на улицу?
— А почему нет? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Это моя квартира. Я тебя пустила сюда жить, потому что люблю. Но я не обязана пускать всех твоих родственников.
Дима нахмурился.
— То есть как это — пустила? Я твой муж.
— И что? — я встала с кровати. — Ты думаешь, штамп в паспорте даёт тебе право распоряжаться моей собственностью без моего согласия?
— Я не распоряжаюсь, — Дима тоже встал. — Я просто прошу тебя проявить понимание.
— А кто проявит понимание ко мне? Ко мне, которая из-за них не может работать? Которая ходит по собственной квартире как чужая?
Дима подошёл, попытался обнять. Я отстранилась.
— Марин, ну пожалуйста. Давай не будем ссориться. Я поговорю с мамой. Завтра же. Скажу, чтобы они побыстрее решили вопрос с общежитием.
Я посмотрела на него. Уставший, виноватый, но в то же время какой-то чужой. Он не понимал. Совсем не понимал, что для меня это не просто «потерпеть родственников». Это вопрос уважения. Ко мне, к моему дому, к моим границам.
— Хорошо, — сказала я устало. — Поговори завтра. А сейчас я хочу спать.
Дима обрадовался, чмокнул меня в щёку и пошёл в душ. Я осталась одна. Села за ноутбук, попыталась поработать, но в голове было пусто. За стеной орал телевизор, кто-то громко смеялся, и в эту ночь мне совсем не хотелось выходить в коридор.
Я легла, накрылась одеялом с головой и провалилась в тяжёлый, тревожный сон.
Проснулась я от холода. Часы показывали половину четвёртого утра. Кто-то открыл окно на кухне нараспашку, и по квартире гулял ледяной сквозняк. Я встала, накинула халат и вышла.
В коридоре было темно. Из зала доносился храп дяди Коли. Я прошла на кухню и замерла.
Окно было распахнуто. На подоконнике стояла пепельница, доверху наполненная окурками. Некоторые валялись на полу. Холодный ветер трепал занавески. А на моей сушилке для посуды, прямо среди чистых тарелок, лежала пачка сигарет и зажигалка.
Я закрыла окно, дрожа от холода и злости. Включила свет. И тут я увидела их.
По столешнице, по той самой разделочной доске, на которой тётя Зина вчера резала сало, бежали тараканы. Два, нет, три. Маленькие, рыжие, быстрые. Один юркнул за чайник, другой замер на миг и скрылся в щели между плитой и стеной.
У меня перехватило дыхание. Я зажмурилась, открыла глаза. Тараканы не исчезли. Я провела рукой по столешнице — чисто, но я точно их видела. Я обошла кухню, заглянула за холодильник. Там, в темноте, копошилось ещё несколько.
Меня замутило. В этой квартире никогда не было тараканов. Бабушка следила за чистотой, я продолжала её традиции. Регулярно мыла, обрабатывала, вызывала санэпидстанцию для профилактики. И вот теперь, после одного дня, после этих сумок с салом и деревенскими гостинцами, они появились.
Я вышла в коридор, подошла к ванной. Дверь была приоткрыта. Я заглянула и обмерла.
На моей новой полотенцесушилке, блестящей, хромированной, которую я купила всего три месяца назад, висели мокрые носки. Шерстяные, мужские, огромные. С них капало прямо на стопку чистых махровых полотенец, сложенных внизу.
Я стояла и смотрела на эти носки. Капли падали равномерно, раз за разом. Одно полотенце уже потемнело от воды. Я представила, сколько бактерий сейчас вместе с водой перебирается на мои вещи, и меня передёрнуло.
Я вернулась в спальню. Дима спал, разметавшись по кровати, и тихо посапывал. Я села на край, обхватила голову руками.
В голове билась одна мысль: они уничтожают мой дом. Медленно, нагло, с чувством полного права. И муж, который должен быть на моей стороне, спит и видит сны.
Я встала, взяла телефон и тихо вышла в коридор. Вернулась на кухню. Сфотографировала тараканов. Крупным планом, чтобы было видно. Потом сфотографировала окурки на полу и пепельницу на подоконнике. Потом зашла в ванную и сфотографировала носки на полотенцесушилке и мокрые пятна на моих полотенцах.
Я делала это спокойно, методично. Паника ушла. Осталась холодная, тяжёлая решимость.
Я вернулась в спальню, села на кровать и разбудила Диму.
— Что? — пробормотал он спросонья. — Что случилось?
Я протянула ему телефон.
— Посмотри.
Дима сел, протёр глаза, уставился в экран. Сначала он не понял, щурился, приближал картинку. А потом до него дошло.
— Это тараканы? — спросил он осипшим голосом.
— Да. На моей кухне. Которую я драила вчера утром. И вот это, — я пролистнула фото. — Носки твоего дяди на моей полотенцесушилке. Вода капает на чистые полотенца. А это окурки на подоконнике. Они курили на кухне при открытом окне, и ветром всё задуло в комнату.
Дима молчал. Он смотрел на фотографии, и лицо его менялось. Сначала недоумение, потом брезгливость, потом злость.
— Они что, совсем охренели? — выдохнул он.
Я промолчала. Дима отбросил одеяло, вскочил.
— Я сейчас пойду и…
— И что? — перебила я. — Разбудишь их? Скажешь, чтобы убрали? А утром они сделают вид, что ничего не было. И твоя мама снова скажет, что я придираюсь.
Дима заметался по комнате.
— Но так нельзя! Тараканы — это же заразу развести!
— Вот именно, — сказала я. — Поэтому завтра ты решишь этот вопрос. Раз и навсегда. Или я решу его сама. Но тогда способ тебе может не понравиться.
Дима остановился, посмотрел на меня.
— Что ты хочешь сделать?
— Я хочу, чтобы завтра к обеду их здесь не было, — сказала я твёрдо. — Всех. Включая твою мать. Они приехали без спроса, устроили свинарник, притащили тараканов. Я не обязана это терпеть.
Дима хотел что-то сказать, но я подняла руку.
— Никаких «но». Или они уезжают, или я вызываю полицию и пишу заявление о незаконном проникновении в моё жилище. И о порче имущества. У меня есть доказательства.
Я показала телефон. Дима побледнел.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Квартира моя. Документы у меня. Я имею полное право.
Дима сел на кровать, уронил голову на руки. Несколько минут мы молчали. Потом он поднял глаза.
— Хорошо. Я поговорю с мамой утром. Обещаю.
Я кивнула, легла и отвернулась к стене. Дима ещё долго сидел, глядя в одну точку, потом тоже лёг.
Уснуть я не могла. Смотрела в темноту и слушала, как за стеной посапывают чужие люди. И думала о том, что утро вечера мудренее. Но это утро будет очень тяжёлым. Для всех.
Я не спала почти до рассвета. Ворочалась, прислушивалась к звукам за стеной, к храпу, к скрипу половиц. Дима тоже метался во сне, бормотал что-то, пару раз вскидывался и снова проваливался в тяжёлую дремоту.
Где-то в половине восьмого утра я сдалась. Встала, натянула халат и вышла в коридор. В квартире стояла тишина. Даже телевизор не орал. Я прошла на кухню, стараясь ступать бесшумно, и замерла на пороге.
Картина маслом. На моей кухне, за моим столом, сидела тётя Зина и пила чай из моей любимой кружки. Той самой, с сердечком, которую Дима подарил мне на годовщину. Она пила и громко прихлёбывала, откусывая огромные куски батона с маслом. На столе уже были крошки, масло таяло и капало на скатерть.
Рядом с ней сидел Серёжа, лопоухий, с заспанной рожей, и пялился в телефон. Напротив дядя Коля курил в форточку, хотя на подоконнике всё ещё стояла та самая пепельница с окурками.
— Доброе утро, — сказала я.
Тётя Зина обернулась, окинула меня взглядом с ног до головы и хмыкнула.
— О, проснулась городская. А мы тут завтракаем по-простому. Садись, чай есть.
— Это моя кружка, — сказала я, глядя на сердечко.
— Ну и что? — тётя Зина отхлебнула ещё. — Красивая кружка. У нас в деревне таких нет. Я себе потом такую же куплю.
Я промолчала. Подошла к плите, налила себе кофе в другую кружку, обычную. Села за стол. Дым от сигареты дяди Коли тянуло в мою сторону, и меня начинало подташнивать.
— А где Тамара Петровна? — спросила я.
— Спит ещё, — ответил Серёжа, не отрываясь от телефона. — В зале на диване. Мы с Гришкой на полу спали, на матрасах. Нормально.
На полу. На моём чистом ковре. Я даже спрашивать не стала, откуда взялись матрасы. Наверное, из тех же сумок.
Дима вышел через десять минут. Вид у него был помятый, невыспавшийся. Он молча кивнул родственникам, сел рядом со мной, взял кофе. Я чувствовала, как он напряжён, как сжимает кружку.
— Дядь Коль, — начал Дима осторожно. — А вы ночью окно открывали?
Дядя Коля выпустил дым в форточку, обернулся.
— Ну я. Душно же. А чего?
— Накурили на всю кухню, — сказал Дима. — И окурки на подоконнике оставили.
— Так ветром сдует, — отмахнулся дядя Коля.
— И тараканов привезли, — добавила я тихо, но внятно.
Тётя Зина поперхнулась чаем.
— Чего? Каких тараканов?
— Обыкновенных. Рыжих. Я ночью на кухню вышла, а они по столешнице бегают. По вашей разделочной доске, на которой вы сало резали.
Тётя Зина побагровела.
— Ты чего врёшь-то? Нет у нас никаких тараканов! Дома чистота всегда!
— Я не говорю про ваш дом, — я старалась сохранять спокойствие. — Я говорю про свои сумки. Про сало, которое вы привезли. Они могли оттуда взяться.
— Да как ты смеешь! — тётя Зина вскочила, чуть не опрокинув стул. — Мы с чистотой ехали! Всё свежее!
Серёжа оторвался от телефона, посмотрел на меня с интересом.
— Ба, она чё, гонит нас?
— Тихо, — дядя Коля затушил сигарету прямо о подоконник и бросил её в пепельницу. — Давай разберёмся. Марин, ты точно видела?
— Точно. И фотографии есть.
Я достала телефон, открыла галерею и протянула ему. Дядя Коля уставился на экран. Тётя Зина заглянула через плечо. Серёжа тоже подтянулся.
— Ох ты ж ёшкин кот, — выдохнул дядя Коля. — И правда, бегут.
— Это не наши! — заверещала тётя Зина. — Не могло от нас такого быть! У нас никогда!
— Значит, в поезде подцепили, — сказал Дима жёстко. — Или на вокзале. Но факт в том, что теперь они у нас.
Тётя Зина села. Лицо у неё сделалось растерянным. Серёжа хмыкнул и отошёл к окну.
— И это ещё не всё, — я пролистнула дальше. — Вот носки дяди Коли на моей полотенцесушилке. Вода капает на чистые полотенца. Вот окурки на полу на кухне.
Дядя Коля крякнул, заёрзал.
— Ну, носки просохнуть повесил. А чё такого? Тёпленько же.
— Это не сушилка для носков, — сказала я. — Это элемент отопления в ванной. И на ней сушат полотенца. Мои полотенца, которые теперь мокрые и грязные.
В кухню вошла свекровь. Заспанная, в халате поверх ночнушки, волосы растрёпаны. Увидела наши лица, нахмурилась.
— Чего с утра пораньше сыр-бор? — спросила она, садясь к столу.
— Марин говорит, у нас тараканы завелись, — буркнул дядя Коля. — И на носки мои наезжает.
Свекровь посмотрела на меня.
— Какие тараканы?
Я снова показала фотографии. Свекровь долго рассматривала, приближала, потом отдала телефон.
— Да ладно, — сказала она спокойно. — Подумаешь, пара тараканов. У нас в деревне они у всех есть. Это не смертельно.
— У меня их не было, — отчеканила я. — И быть не должно.
— Так вызови службу, потравят, и всё, — отмахнулась свекровь. — Нечего из мухи слона раздувать. А носки, Коль, правда убери, неудобно перед людьми.
Дядя Коля нехотя встал и поплёлся в ванную.
Я посмотрела на Диму. Он сидел, сжав губы, и молчал. Я толкнула его под столом ногой.
— Дима, — сказала я громко. — Ты хотел поговорить.
Он вздохнул, поднял глаза на мать.
— Мам, нам надо обсудить вопрос с проживанием.
Свекровь насторожилась.
— Что именно?
— Ну, как долго вы планируете здесь быть. И на каких условиях.
— Какие ещё условия? — голос свекрови стал металлическим. — Мы родня. Приехали помочь парням поступить. Поживём немного.
— Сколько?
— А какая разница?
— Такая, — вмешалась я. — Что мне завтра отчёт сдавать. Мне нужна тишина и нормальные условия для работы. А здесь круглосуточно телевизор орёт, курят где попало, на кухне тараканы бегают.
Свекровь повернулась ко мне всем корпусом.
— Слушай, Марина. Ты зачем при детях позоришь? Люди слышат, что ты про нас говоришь. Мы тебе не свиньи, между прочим.
— Я не говорю, что вы свиньи. Я говорю, что вы не соблюдаете элементарных правил. И приехали без предупреждения.
— А нас предупреждать надо? — тётя Зина снова закипала. — Мы к сыну приехали, к племяннику!
— Ко мне, — сказала я твёрдо. — Вы приехали в квартиру, собственник которой — я. И по закону я имею право требовать соблюдения моих правил.
Свекровь встала, упёрлась руками в стол.
— Ты опять за своё? Закон, право... А по-человечески? По-родственному?
— По-родственному — это позвонить и спросить, можно ли приехать. А не врываться с ключами, которые я дала на крайний случай.
— Я думала, крайний случай — это когда сыну помощь нужна, — свекровь перешла на крик. — А ему помощь нужна! Ему родственников принять надо!
Дима сидел как каменный. Я смотрела на него и ждала. Он должен был вмешаться. Должен был сказать хоть слово в мою защиту.
— Мам, — наконец выдавил он. — Может, правда, найдёте общежитие побыстрее? А то Марине работать надо, а тут шум.
Свекровь уставилась на сына так, будто он её предал.
— Ты что, Димка? Ты на чьей стороне?
— Я на стороне семьи, — сказал он тихо.
— Вот и мы семья! — тётя Зина вскочила. — А она кто? Жена? Жена должна мужа слушаться и родню его принимать!
— Хватит! — я встала. — Хватит решать за меня. Я уже взрослая. Дима, я жду, когда ты выполнишь своё обещание.
Я посмотрела ему в глаза. Он отвёл взгляд. И в этот момент я поняла: он не скажет. Не сможет. Опять прогнётся под мать.
Я развернулась и вышла из кухни. Прошла в спальню, достала с полки документы на квартиру. Свидетельство о праве собственности. Паспорт. Вернулась в кухню и положила всё это на стол перед свекровью.
— Вот, — сказала я. — Свидетельство. Читайте. Собственник — Марина Сергеевна Соколова. Единоличный. Брак заключён после получения наследства. По закону это моё личное имущество.
Свекровь смотрела на бумаги, но не прикасалась к ним. Тётя Зина замерла.
— И что это значит? — спросила свекровь тихо.
— Это значит, что я имею полное право вызывать полицию, если в моём доме находятся посторонние без моего согласия и нарушают порядок. Порча имущества, антисанитария, незаконное проникновение.
— Какое незаконное? Нас Дима пустил!
— Дима здесь не собственник. Он имеет право проживания, но не право приглашать кого угодно без моего согласия. Это статья 30 Жилищного кодекса. Если хотите, могу процитировать.
В кухне повисла мёртвая тишина. Даже Серёжа перестал пялиться в телефон. Дядя Коля, вернувшийся из ванной, замер в дверях.
Свекровь побледнела, потом покраснела. Я видела, как в ней борются ярость и растерянность.
— Ты... ты что, нас выгнать хочешь? — спросила она сдавленно.
— Я хочу, чтобы в моём доме были порядок и уважение. Если вы готовы соблюдать мои правила — живите, пока не найдёте общежитие. Если нет — собирайте вещи.
Тётя Зина открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Да мы... да как ты... Димка, ты это слышишь? Твоя жена нас на улицу выставляет!
Дима молчал. Смотрел в стол.
— Дим! — крикнула тётя Зина.
Он поднял голову. Посмотрел на меня, потом на мать. Лицо у него было несчастное.
— Мам, — сказал он хрипло. — Она права. Это её квартира. Давайте договоримся. Найдём общежитие побыстрее, а пока будем соблюдать порядок. Ну правда, тараканы же...
Свекровь перевела взгляд с сына на меня. В её глазах полыхнула такая ненависть, что мне стало не по себе. Но я не отвела взгляда.
— Ладно, — сказала она вдруг тихо и зло. — Ладно, Марина. Ты победила. Но запомни: с роднёй так не поступают. И это тебе ещё аукнется.
Она резко встала, задела стул, тот с грохотом упал. Свекровь вышла из кухни, через минуту хлопнула дверью зала.
Тётя Зина посмотрела на меня, покачала головой.
— Ну ты даёшь, городская. Я думала, ты только языком острая, а ты вон как. По закону. Ну-ну.
Она тоже вышла. Дядя Коля потоптался на месте и поплёлся за ней. Парни переглянулись и ушли в зал.
Мы с Димой остались вдвоём. Он сидел, сгорбившись, и молчал.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Что поддержал.
Он поднял на меня глаза. В них была такая усталость, такая тоска, что у меня сердце сжалось.
— Ты довольна? — спросил он. — Унизила мать при всех. Тётю Зину. Теперь они меня съедят.
— Я защищала свой дом. И тебя заодно.
— Меня не надо защищать.
— Надо. Потому что сам ты не умеешь.
Дима встал, не глядя на меня, вышел. Я слышала, как он прошёл в зал, как там заговорили вполголоса, как всхлипывала свекровь.
Я осталась одна на кухне. Собрала со стола грязную посуду, вымыла, вытерла. Потом достала телефон и набрала номер службы дезинсекции.
— Алло, здравствуйте. Хочу заказать обработку квартиры от тараканов. Да, срочно. Чем быстрее, тем лучше. Спасибо.
Я продиктовала адрес, договорилась на завтрашнее утро. Повесила трубку и посмотрела в окно.
За окном было серое, хмурое утро. Как и у меня на душе. Я отстояла свои границы, но цена была высока. Дима снова оказался между двух огней. И я не знала, выдержит ли он это испытание.
Из зала доносился приглушённый голос свекрови. Она говорила быстро, зло, и я разобрала только одно слово: «стерва». Я усмехнулась. Пусть говорит. Главное, чтобы говорила тихо и соблюдала правила.
Я ушла в спальню, закрыла дверь и села за работу. Отчёт никто не отменял. А скандалы подождут.
Я просидела в спальне до обеда. Пыталась работать, но концентрации не было. Из-за двери доносились приглушённые голоса, иногда всхлипы, иногда резкие выкрики свекрови. Дима не заходил.
Около часа дня я проголодалась. Выходить на кухню не хотелось, но и сидеть в осаде было глупо. Я собралась, поправила халат и вышла.
В коридоре было пусто. Голоса доносились из зала. Я прошла на кухню, включила чайник и замерла.
На столе лежала записка. Крупными корявыми буквами, шариковой ручкой на листке из тетради:
«Марина, мы ушли смотреть общагу. Будем вечером. Еда в холодильнике. Тамара».
Я усмехнулась. Хотя бы предупредили. Открыла холодильник. Там действительно стояли кастрюли с вчерашним ужином, миска с салом, банка с огурцами. Всё это занимало все полки, придавив мои скромные запасы йогурта и сыра к дальней стенке.
Я налила себе чай, сделала бутерброд и села за стол. В тишине было хорошо. Даже как-то непривычно. Я допила чай, помыла за собой посуду и вернулась в спальню. Работа пошла легче.
К пяти вечера я закончила с отчётом. Отправила его по почте, выдохнула и вдруг почувствовала дикую усталость. Не физическую, а моральную. Весь этот цирк с родственниками вымотал меня сильнее, чем квартальная отчётность.
В коридоре зашумели. Вернулись. Я слышала голоса свекрови, тёти Зины, тяжёлые шаги дяди Коли. Они громко обсуждали какие-то общежития, коридоры, комендантов. Парни тут же включили телевизор.
Я выждала полчаса и вышла. В зале было накурено, хотя окно открыли. Дядя Коля сидел в кресле с банкой пива, парни валялись на своих матрасах, свекровь с тётей Зиной раскладывали на журнальном столике какие-то бумаги.
— Ну что? — спросила я, останавливаясь в дверях. — Нашли?
Тётя Зина подняла голову. Вид у неё был недовольный.
— Нашли, да не дают. Говорят, мест нет, очередь. Месяц ждать.
— Месяц? — переспросила я.
— Ну, может, две недели, — поправила свекровь. — Мы ещё в одно место съездим завтра. В частное общежитие.
— Это платное, — буркнул дядя Коля. — Дорого.
— Значит, будем искать, — отрезала свекровь и посмотрела на меня с вызовом. — Не переживай, Марина, не задержимся.
Я промолчала. Повернулась и ушла на кухню готовить ужин. Себе и Диме. Если он вообще появится.
Дима пришёл поздно, около десяти. Я слышала, как хлопнула дверь, как он поздоровался с матерью, как они о чём-то зашептались в коридоре. Потом шаги стихли, и в спальню он не зашёл.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Значит, спит в зале. С ними. Обиделся.
Утром я встала рано. Надо было подготовиться к дезинсекции. Я вышла на кухню и нос к носу столкнулась с Димой. Он пил кофе, стоя у окна.
— Привет, — сказала я.
— Привет, — ответил он, не глядя.
— Ты вчера не зашёл.
— Я устал. Лёг в зале.
— Дима, давай поговорим.
Он повернулся. Глаза красные, невыспавшиеся.
— О чём? О том, как ты мою мать при всех унизила? О том, что она полночи проплакала? О том, что тётя Зина теперь меня презирает?
— Я никого не унижала. Я защищала свои права.
— Права, права, — передразнил он. — Ты только о своих правах и думаешь. А о том, что я между вами разрываюсь, ты подумала?
— А ты подумал, что я чувствую, когда в моём доме чужие люди распоряжаются как хотят? Когда на моей кухне тараканы бегают?
Дима отставил кружку.
— Тараканов потравим. Носки убрали. Окна закрыли. Чего тебе ещё?
— Мне нужно, чтобы меня уважали. И чтобы ты был на моей стороне.
— Я на стороне семьи, — повторил он вчерашнее.
— Я твоя семья. Твоя жена.
Дима посмотрел на меня долгим взглядом и вышел из кухни.
Я стояла и смотрела ему вслед. В груди что-то сжалось. Я вдруг поняла, что выиграла битву, но могу проиграть войну. И главное сражение будет не с родственниками, а с собственным мужем.
В десять утра приехала служба дезинсекции. Двое мужчин в форме, с баллонами и масками. Я открыла дверь, и тут же из зала вылетела свекровь.
— Это кто? — спросила она подозрительно.
— Дезинсекторы. Травить тараканов.
— Каких тараканов? — тётя Зина тоже выглянула. — Нету у нас никаких тараканов! Выдумала!
— Они есть, — сказала я твёрдо. — Я их видела. И фотографировала.
— А нас предупредить? — свекровь упёрла руки в боки. — Вещи собрать? Мы тут живые люди!
— Предупреждаю сейчас. Обработка займёт часа два. Всё это время нужно побыть на улице. Или в подъезде.
— На улице? — взвилась тётя Зина. — Холод же!
— Я вызвала за свой счёт, — сказала я. — Чтобы у вас была нормальная санитарная обстановка. Могли бы и спасибо сказать.
Дезинсекторы стояли и ждали. Старший из них вежливо кашлянул.
— Женщины, вы решайте быстрее. У нас ещё вызовы.
— Всё, собирайтесь, — сказала я родственницам. — Телевизор выключите, вещи прикройте, но вообще химия безопасная, главное — не дышать парами.
Парни, услышав про химию, выбежали в коридор первыми. За ними, ворча и ругаясь, потянулись остальные. Свекровь на прощание метнула в меня такой взгляд, что будь он ножом, я бы истекла кровью.
— Я позвоню Диме, — бросила она. — Расскажу, как ты нас травишь.
— Звони, — ответила я. — Он знает.
Они вышли. Дезинсекторы принялись за работу. Я надела маску и пошла показывать им кухню, зал, ванную. Особое внимание уделили щелям и плинтусам.
Через два часа всё было кончено. Я открыла окна нараспашку, проветрила. В квартире пахло химией, но чисто. Я обошла углы — ни одного таракана. Даже дохлых не было, может, попрятались умирать в щели.
Вернулись родственники. Свекровь шла первой, с видом оскорблённой королевы.
— Проветрили? — спросила она, морща нос.
— Да. Через час можно будет жить.
— Через час? А есть?
— Есть можно сейчас. Главное, не находиться долго.
Тётя Зина прошла на кухню, оглядела её подозрительно, потрогала столешницу.
— Ну вроде сухо. Коль, давай картошку жарь, я есть хочу.
Дядя Коля послушно полез в холодильник. Я ушла в спальню, закрылась и рухнула на кровать.
День тянулся бесконечно. Я выходила только в туалет и за водой. Родственники шумели в зале, телевизор работал без перерыва, пахло жареной картошкой. Дима не звонил.
Вечером, когда стемнело, я не выдержала и вышла. Села на кухне, налила чай. Через минуту туда же зашёл Серёжа. Увидел меня, помялся, но сел напротив.
— Чай будешь? — спросила я.
— Ага.
Я налила ему. Он пил молча, глядя в окно. Потом вдруг сказал:
— Вы на нас зря злитесь. Мы не со зла. Бабушка сказала ехать — мы поехали.
— Бабушка — это Тамара Петровна?
— Ага. Она говорит, у вас тут круто, город, поступим, поживём. А тётя Зина с дядей Колей просто так, за компанию. Им же дома скучно.
Я смотрела на него. Обычный парень, лопоухий, с прыщавым лбом. Совсем ещё ребёнок.
— А ты сам хочешь поступать? — спросила я.
— Ну, да. На программиста. Гришка на юриста хочет, но он тупой, не сдаст.
Я невольно улыбнулась.
— А родители?
— Мать умерла, отец в тюрьме. Я с бабушкой живу, с тётей Зиной.
Я замолчала. Вот оно что. Сирота, можно сказать. И Тамара Петровна, видимо, решила его пристроить, устроить жизнь. Только методами своими, топорными, никого не спросясь.
— Серёжа, — сказала я осторожно. — Я не против, чтобы вы жили. Но надо по правилам. Не курить в квартире, не сорить, убирать за собой. Это же элементарно.
— Да я не курю почти, — пожал он плечами. — Это дядя Коля смолит. А Гришка балуется. Я скажу им.
— Скажи. И насчёт тишины. Мне работать надо.
— А, понял. После одиннадцати тихо будем.
Он допил чай, поставил кружку в мойку и ушёл. Я осталась одна. Странный разговор. Оказывается, с ними можно договариваться. Если не орать, а просто по-человечески.
Ночью Дима снова не пришёл. Я лежала одна и думала о том, что наша спальня становится моей личной камерой. И о том, что муж, который должен быть рядом, спит на диване в зале, потому что обиделся на жену.
Утром я встала с твёрдым намерением поговорить. Вышла на кухню. Там уже была свекровь. Сидела, пила чай из моей кружки. При моём появлении даже бровью не повела.
— Доброе утро, — сказала я.
— Утро, — буркнула она.
Я села напротив. Помолчала. Потом сказала:
— Тамара Петровна, давайте поговорим спокойно.
Она подняла глаза.
— О чём нам говорить?
— О том, как нам жить дальше. Пока вы здесь.
— Мы ищем общежитие, — отрезала она. — Не переживай.
— Я не про то. Я про правила. Чтобы всем было комфортно.
Свекровь усмехнулась.
— Ты опять за своё? Комфортно ей. А то, что мы твои родственники, тебе плевать?
— Мне не плевать. Но родственники — не значит, что можно всё.
Она отставила кружку.
— Слушай, Марина. Я тебя не понимаю. У нас в семье всегда так было: родня — это святое. Приехали — живи, сколько надо, делись последним. А ты — правила, границы. Что за границы? Ты отгородиться хочешь?
— Я хочу, чтобы мой дом оставался моим домом. Чтобы я чувствовала себя в нём хозяйкой, а не гостьей.
— А ты и есть хозяйка, — неожиданно сказала свекровь. — Мы не забыли. Ты нам бумажки показывала. Мы помним.
Она встала, подошла к окну.
— Только хозяйка должна быть мудрой. А не колючей, как ёж.
Я молчала. Она обернулась.
— Ладно. Давай свои правила. Только без криков и полиции. Мы люди старые, нам скандалы ни к чему.
Я удивлённо посмотрела на неё. Не ожидала такой сговорчивости.
— Хорошо, — сказала я. — Первое: не курить в квартире. Только на улице или на лестнице. Второе: после одиннадцати тишина. Третье: убирать за собой. Четвёртое: если берёте мои вещи, спрашивать. Пятое: предупреждать, если уходите надолго или приходите поздно.
Свекровь кивнула.
— Принято. Скажу своим.
Я выдохнула. Неужели получилось?
— И ещё, — добавила она. — Ты с Димкой поговори. Он второй день сам не свой. Из-за тебя переживает.
— Я поговорю.
Она вышла. Я осталась одна. Чай остыл, но на душе стало чуточку теплее.
Дима объявился в обед. Зашёл на кухню, когда я резала овощи на салат. Остановился в дверях.
— Мать сказала, вы договорились, — произнёс он без выражения.
— Да. Попытаемся жить мирно.
— Хорошо.
Он стоял и молчал. Я повернулась.
— Ты есть будешь?
— Буду.
— Садись.
Он сел. Я нарезала салат, достала хлеб. Поставила тарелки. Мы ели молча. Потом он вдруг сказал:
— Прости. Я погорячился.
Я подняла глаза.
— Ты про что?
— Про всё. Про то, что не заступился сразу. Про то, что ушёл спать в зал. Я просто... растерялся. Мать с одной стороны, ты с другой. А я между.
— Ты должен быть со мной, — сказала я тихо. — Мы муж и жена.
— Знаю. Просто привык, что мама всегда права. А тут...
— А тут я.
Он кивнул.
— Я постараюсь.
— Постарайся.
Мы доели молча. Он ушёл в зал, я осталась мыть посуду. Но на душе было легче. Кажется, лёд тронулся.
Вечером я впервые за несколько дней вышла в зал. Сидела с ноутбуком, делала вид, что работаю, но на самом деле просто была рядом. Родственники косились, но молчали. Телевизор работал тише обычного. Дядя Коля курить выходил на лестницу, я проверила.
Серёжа подошёл, спросил про интернет. Я дала пароль. Гришка попросил тарелку, поел и сам помыл за собой. Я сделала вид, что не заметила, но внутри порадовалась.
Свекровь сидела в кресле с вязанием и поглядывала на меня. В её взгляде уже не было той ненависти, что вчера. Скорее настороженное любопытство.
Дима примостился рядом со мной на диване, положил руку на плечо. Я не отодвинулась.
Мы смотрели телевизор. Как обычная семья. Как будто ничего не случилось.
Но я знала, что это затишье. И что главные испытания ещё впереди. Потому что свекровь не была бы собой, если бы сдалась так легко. И тётя Зина вон сидит, молчит, но глаз у неё недобрый.
Я перевела взгляд на Диму. Он смотрел экран, но я чувствовала, что мысли его далеко.
— Всё будет хорошо, — шепнула я.
Он сжал моё плечо в ответ.
Я надеялась, что это не ложь.
Неделя прошла в странном, настороженном перемирии. Я вставала рано, делала кофе и уходила в спальню работать. Родственники просыпались позже, гремели посудой на кухне, но старались тише. Дядя Коля исправно выходил курить на лестницу. Парни убавляли звук телевизора после одиннадцати. Серёжа даже пару раз спросил, не нужно ли мне помочь с чем-нибудь, и я разрешила ему вынести мусор.
Свекровь держалась отстранённо, но без прежней враждебности. Мы почти не разговаривали, ограничиваясь дежурными «доброе утро» и «спокойной ночи». Тётя Зина, напротив, всё больше молчала и смотрела исподлобья. Её взгляды я чувствовала кожей, но предпочитала не замечать.
Дима вернулся в спальню. Мы снова спали вместе, разговаривали по вечерам, но между нами всё ещё стояла какая-то невидимая стена. Он стал задумчивым, часто уходил в себя. Я не давила. Время лечит, думала я.
В пятницу утром случилось то, чего я боялась больше всего.
Я сидела за ноутбуком в спальне, когда в коридоре раздался грохот, а затем визг тёти Зины. Я выскочила и замерла.
Тётя Зина стояла посреди прихожей с моей любимой кружкой в руках. Той самой, с сердечком. Кружка была разбита. Осколки валялись на полу, чай растекался по ламинату.
— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Я нечаянно, — буркнула тётя Зина и попыталась перешагнуть через лужу, чтобы уйти на кухню.
— Стоять, — сказала я неожиданно громко. — Это моя кружка. Подарок мужа.
Тётя Зина обернулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство.
— Ну разбилась и разбилась. Бывает. Новую купишь.
— Вы специально? — спросила я в упор.
— Чего? — она всплеснула руками. — Ты чё несёшь? Я мыла посуду, она выскользнула. Специально я, что ли?
На шум вышли все. Свекровь, дядя Коля, парни. Последним появился Дима из ванной.
— Что тут у вас? — спросил он, глядя то на меня, то на тётю Зину.
— Твоя жена меня обвиняет, что я специально кружку разбила! — заверещала тётя Зина. — Я полжизни на неё, а она!
— Я не обвиняю. Я спросила, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Потому что это не первая моя вещь, которая страдает с вашим появлением. Доска разделочная, полотенца, теперь кружка.
— Ах ты! — тётя Зина рванула ко мне, но дядя Коля перехватил её за руку.
— Зин, остынь, — прогудел он.
— Не буду остывать! Она нас тут живьём съесть готова! Мы для неё хуже чужих! А я между прочим, между прочим, — тётя Зина вырвалась и ткнула в меня пальцем, — я знаю, кто ты такая!
Я опешила.
— В смысле?
— В прямом! — тётя Зина торжествующе оглянулась на свекровь. — Тамара, скажи ей! Или мне сказать?
Свекровь побледнела.
— Зина, замолчи.
— Нет уж, пусть знает, какая она хозяйка! — тётя Зина повернулась ко мне. — А ты знаешь, что Димка тебе изменяет?
В коридоре повисла мёртвая тишина. Я слышала, как стучит моё сердце. Очень громко. Слышала, как парни переглянулись. Как дядя Коля крякнул и опустил глаза.
— Что? — переспросила я шёпотом.
— То! — тётя Зина уже не могла остановиться. — В прошлом месяце он к нам приезжал, без тебя. И мы видели, как он с какой-то девкой в парке гулял. Обнимал её. Я Тамаре сказала, а она молчала, думала, само рассосётся. А ты тут права качаешь, хозяйка!
Я перевела взгляд на Диму. Он стоял белый, как стена.
— Дима, — сказала я. — Это правда?
Он молчал. Губы его дрожали.
— Дима, — повторила я громче. — Это правда?
— Марин, я всё объясню, — выдавил он наконец.
У меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. В голове гудело. Перед глазами плыло.
— Объясняй, — сказала я. — Прямо сейчас.
Дима шагнул ко мне, но я выставила руку.
— Не подходи. Говори отсюда.
— Это не то, что ты думаешь, — начал он. — Это Лена, мы вместе работали. Она приезжала в командировку в наш город, я встретил её, показать хотел...
— Показать? — перебила я. — И показал? В парке? Обнимая?
— Она плакала, у неё проблемы были, я просто поддержал...
— А ночевать она где была? — тётя Зина влезла снова. — Мы его утром видели, из гостиницы выходил. Вдвоём с ней.
Дима побелел ещё сильнее.
— Это ложь! — крикнул он. — Мы просто завтракали!
— Ага, завтракали, — хмыкнула тётя Зина. — В десять утра из номера выходить — это да, завтрак.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Тот человек, с которым я прожила три года, который клялся в любви, который спал со мной в одной постели, — он стоял и мялся, и не мог ничего внятно сказать.
— Дима, — сказала я тихо. — Ты ночевал с ней?
Он молчал. Долго. Очень долго. А потом кивнул.
— Один раз. Я был пьяный. Это ничего не значило.
Мир рухнул. Я слышала этот звук — грохот падающих стен, которые я строила три года. Свекровь вдруг шагнула вперёд, оттолкнула тётю Зину.
— Замолчи! — крикнула она на неё. — Чего добилась? Семью разрушить хотела?
— А пусть знает, какая она хозяйка! — не унималась тётя Зина. — Муж гуляет, а она тут порядки наводит!
— Вон, — сказала я.
Все замерли.
— Что? — переспросила тётя Зина.
— Вон из моего дома. Немедленно. Собирайте вещи и убирайтесь.
— Марин, — Дима шагнул ко мне.
— Ты тоже, — я посмотрела на него. — Собирай вещи и убирайся. Прямо сейчас.
— Марина, это мой дом тоже!
— Нет, — я покачала головой. — Это мой дом. Ты здесь только прописан. И сегодня же выпишешься. Я подам на развод.
Свекровь ахнула. Дядя Коля схватился за голову. Парни попятились в зал. А я стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает.
— Мариночка, — свекровь подошла ближе. — Не горячись. Давай поговорим. Может, Зина наврала, может, не так поняла.
— Она сказала, что вы знали, — я посмотрела на свекровь. — Вы знали и молчали. И приехали сюда, делали вид, что всё хорошо. Вы покрывали его измену.
Свекровь опустила глаза. Это было красноречивее любых слов.
— Собирайтесь, — сказала я устало. — Все. Я хочу, чтобы через час здесь никого не было.
Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь на ключ. Села на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрыла глаза.
За дверью начался ад. Голоса, крики, топот. Тётя Зина орала, что никуда не поедет, что это её Дима позвал, что она приехала помочь. Дядя Коля пытался её успокоить. Парни молча таскали сумки. Дима колотил в дверь спальни.
— Марина, открой! Марина, давай поговорим!
Я не отвечала. Сидела на полу и смотрела в одну точку.
Через час шум стих. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Как стало тихо. Совсем тихо.
А потом раздался тихий стук.
— Марина, — это был голос свекрови. — Я осталась. Можно поговорить?
Я не отвечала.
— Я не уехала. Дима уехал с ними. А я осталась. Можно, я войду?
Я молчала. Минута, другая. Потом её шаги удалились.
Я просидела на полу до вечера. Когда стемнело, я встала, размяла затекшие ноги и вышла. В квартире было пусто. Тихо. Только на кухне горел свет.
Свекровь сидела за столом. Перед ней стояли две чашки с чаем. Моя любимая кружка была разбита, и она налила мне в другую, обычную.
— Садись, — сказала она тихо. — Поговорим.
Я села напротив.
— Зачем вы остались? — спросила я.
— Потому что я дура, — ответила она. — Потому что покрывала сына. Потому что боялась, что ты узнаешь и уйдёшь. А он тебя любит. Дурак, но любит.
— Он мне изменил.
— Да. Один раз. По пьяни. И сам чуть не умер от стыда. Зина увидела, прибежала ко мне. Я запретила ей говорить. Думала, само рассосётся. А оно вон как вышло.
Я молчала. Свекровь вздохнула.
— Ты не простишь?
— Не знаю.
— А выгнать меня хочешь?
Я посмотрела на неё. Впервые за всё время я видела её не врагом, не свекровью-тиранкой, а просто пожилой женщиной, уставшей, виноватой.
— Оставайтесь, — сказала я. — Сегодня. А завтра будет видно.
Она кивнула. Мы допили чай молча. Потом разошлись по комнатам. Я легла в спальню одна, впервые за много дней.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок и думала о Диме. О том, как он стоял белый и трясся. О том, как он сказал «один раз». О том, что я, наверное, тоже дура, потому что, несмотря на всю боль, где-то глубоко внутри я всё ещё его любила.
Утром я встала разбитая. Вышла на кухню. Свекровь уже возилась у плиты.
— Завтрак готов, — сказала она. — Садись.
Я села. На столе были блины, мои любимые, с творогом. Я удивлённо посмотрела на свекровь.
— Дима звонил утром, — сказала она, не оборачиваясь. — Сказал, что ты любишь такие. Попросил приготовить.
Я молчала. Свекровь повернулась.
— Он в общежитии у парней. С ними. Сказал, что будет ждать, сколько надо. Что готов на всё, лишь бы ты простила.
Я отодвинула тарелку.
— Я не знаю, смогу ли простить.
— Знаю, — свекровь села напротив. — Ты гордая. Но подумай вот о чём. Он дурак, да. Но он твой дурак. И он тебя любит. А измена та была ошибкой. Глупой, пьяной ошибкой. Он сам мне потом признался, плакал, говорил, что жить без тебя не может.
Я смотрела в окно. За ним светило солнце, хотя на душе было пасмурно.
— Я подумаю, — сказала я. — Спасибо за завтрак.
Я ушла в спальню. Села за ноутбук, но работать не могла. Перед глазами стояло лицо Димы. И его слова: «Это ничего не значило».
В обед пришло сообщение. От него.
«Марина, я люблю тебя. Я готов на всё. Дай мне шанс всё исправить. Пожалуйста».
Я прочитала, положила телефон экраном вниз и закрыла глаза.
За стеной тихо гремела посудой свекровь. Моя свекровь, которая ещё неделю назад была врагом, а теперь стала почти союзницей. Жизнь — странная штука.
Я открыла глаза, взяла телефон и набрала:
«Приезжай завтра. Поговорим».
Отправила и выключила звук.
Завтра будет новый день. А сегодня я просто посижу в тишине. В своём доме. Одна.
Я проснулась рано. Часы показывали половину седьмого, но в окно уже светило яркое весеннее солнце. Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок, и вдруг всё вспомнила. Дима. Измена. Пустая квартира. Вчерашний разговор со свекровью.
Тело налилось свинцовой тяжестью. Вставать не хотелось. Но где-то в глубине души теплилось странное, непонятное чувство — то ли надежда, то ли любопытство. Сегодня он должен приехать. Я написала «поговорим». И теперь надо было решить, что я действительно хочу сказать.
Я встала, умылась, оделась и вышла на кухню. Свекровь уже была там. Она сидела за столом с чашкой чая и смотрела в окно. Услышав мои шаги, обернулась.
— Доброе утро, — сказала она тихо. — Выспалась?
— Доброе. Более-менее.
Я налила себе кофе, села напротив. Несколько минут мы молчали. Потом свекровь заговорила:
— Он звонил час назад. Спросил, можно ли приехать к десяти. Я сказала, что ты ещё спишь, но пусть приезжает.
— Хорошо.
— Ты как? Держишься?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Стараюсь не думать.
— Думать надо, — вздохнула она. — Только без крика. Спокойно.
Я усмехнулась.
— Вы меня учите спокойствию?
Свекровь посмотрела на меня с неожиданной теплотой.
— Я тебя никогда не учила. Я на тебя наезжала. Это разные вещи. А сейчас, если честно, я тебе даже благодарна.
— За что?
— За то, что не выгнала меня вчера. Могла бы. Имела право. А не выгнала. И за то, что характер показала. Я таких невесток не встречала. Думала, сломаешься, заплачешь, побежишь к маме жаловаться. А ты стояла. До последнего.
Я молчала, рассматривая узор на кружке.
— Я поэтому и осталась, — продолжила свекровь. — Не только Димку жалеть. Тебя тоже. Думала, поддержу, если надо. Глупо, наверное, звучит из моих уст.
— Глупо, — согласилась я. — Но приятно.
Она кивнула и снова уставилась в окно.
В десять ровно раздался звонок в дверь. Мы обе вздрогнули. Свекровь вопросительно посмотрела на меня.
— Открою сама, — сказала я и пошла в прихожую.
Дима стоял на пороге. Он выглядел ужасно: осунувшийся, небритый, с красными глазами. В руках держал букет моих любимых пионов и какой-то пакет.
— Привет, — сказал он хрипло.
— Заходи.
Он вошёл, разулся, поставил цветы на тумбочку. Мы прошли на кухню. Свекровь, увидев сына, поднялась.
— Я пойду, погуляю, — сказала она. — Вам поговорить надо.
Она быстро оделась и вышла. Мы остались одни.
Дима протянул пакет.
— Это твоя кружка. Новая. Я помню, что ты любишь такие, с сердечком. Нашёл в интернете, заказал с доставкой. Вчера пришла.
Я взяла пакет, заглянула. Там действительно лежала кружка — точно такая же, как разбитая. Та же форма, тот же рисунок. У меня защипало в глазах.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Мы сели за стол. Дима молчал, крутил в руках пустую чашку. Я ждала.
— Марин, — наконец начал он. — Я не буду оправдываться. Я поступил как последний дурак. Это был один раз, пьяный, глупый, я даже не помню толком, как это случилось. Но это не меняет дела. Я предал тебя. И я готов принять любое твоё решение.
— Расскажи, как это было, — попросила я.
Он вздохнул.
— Мы работали над проектом. Лена, она из другого отдела, мы вместе готовили презентацию. Потом она приехала в командировку в наш город, я встретил её в аэропорту, отвёз в гостиницу. Вечером пошли поужинать, выпили, разговорились. Она рассказывала про свои проблемы, плакала. Я пожалел. А потом... потом она сама ко мне пришла в номер. Я был пьяный, Марин. Сильно пьяный. И я не оттолкнул её. Это моя вина. На утро я проснулся и чуть с ума не сошёл. Я сразу ушёл. И больше никогда с ней не виделся.
— Почему не рассказал?
— Боялся. Думал, если скажу — потеряю тебя. А если промолчу — само забудется. Дурак.
— Дурак, — согласилась я.
Дима поднял на меня глаза.
— Я понимаю, если ты не захочешь больше жить со мной. Я квартиру сниму, съеду, вещи заберу. Только... только дай мне шанс быть рядом. Не мужем, может, просто... другом. Я не могу без тебя, Марин.
Он говорил, и голос его срывался. Я смотрела на него и видела не того уверенного мужчину, за которого выходила замуж, а растерянного мальчишку, который натворил дел и теперь не знает, как всё исправить.
— Ты её любил? — спросила я.
— Нет! — он почти выкрикнул это. — Ни секунды. Это была ошибка. Глупая, пьяная ошибка. Я люблю только тебя.
— Но ты с ней спал.
Он закрыл глаза.
— Да.
— И теперь я должна это забыть?
— Не забыть, — тихо сказал он. — Простить. Если сможешь.
Я встала, подошла к окну. За стеклом светило солнце, по двору ходили люди, жили своей обычной жизнью. А моя жизнь развалилась на куски.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала я, не оборачиваясь. — Не то, что ты с ней был. А то, что я узнала об этом не от тебя, а от твоей тётки. Которая ненавидит меня и хотела сделать больно. И она своего добилась.
Дима подошёл сзади, остановился в шаге.
— Я понимаю.
— И ещё, — я повернулась. — Вся эта ситуация с родственниками. Ты не защищал меня. Ты прятался. А когда надо было выбирать, ты выбрал не меня.
— Я исправлюсь, — сказал он. — Клянусь, исправлюсь. Я уже начал. Я снял им общежитие. Частное, платное. На свои деньги. Они сегодня туда заселяются. Я договорился с хозяином.
Я удивлённо посмотрела на него.
— Снял?
— Да. Мать, тётя Зина, дядя Коля, парни — все. Я сказал, что так будет лучше. Что нам с тобой нужно побыть одним. Мать сначала ругалась, а потом согласилась. Она, кстати, за тебя заступилась. Сказала тёте Зине, что та зря язык распустила.
Я вспомнила вчерашнюю свекровь, которая осталась, и сегодняшнюю, с блинами и чаем. Странно, но, кажется, мы действительно нашли общий язык.
— А ты? — спросила я. — Ты где будешь жить?
— Где скажешь, — он посмотрел мне в глаза. — Если скажешь уйти — уйду. Если разрешишь остаться — останусь. На диване, в зале, где угодно. Буду ждать столько, сколько надо.
Я молчала. В голове крутились мысли, эмоции, обрывки воспоминаний. Три года вместе. Свадьба. Первая квартира. Совместные планы. А теперь это.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала я честно. — Мне нужно время.
— Сколько угодно, — выдохнул он.
— Но оставайся. В зале.
Он кивнул. В его глазах блеснули слёзы, но он сдержался.
В обед вернулась свекровь. Увидела нас на кухне, молча поставила чайник, достала продукты.
— Обедать будете? — спросила деловито.
— Будем, — ответила я.
Мы ели молча. Потом свекровь вдруг сказала:
— Я сегодня вечером тоже съеду. К Зине, в общежитие. Вы тут сами разбирайтесь.
— Зачем? — спросила я.
— А чего мне тут мешать? Вы муж и жена. Должны сами всё решить.
— Оставайтесь, — сказала я неожиданно для себя.
Она удивлённо подняла бровь.
— Чего?
— Оставайтесь, — повторила я. — На пару дней. Всё равно парни ещё не устроились. А мне... мне, наверное, нужна сейчас поддержка. Женская.
Свекровь перевела взгляд на сына, потом на меня. Помолчала.
— Ну, как скажешь. Останусь.
Дима сидел и смотрел на нас с таким удивлением, будто видел впервые.
— Вы чего? — спросил он. — Вы же... вы же всё время ругались.
— Ругались, — согласилась я. — Но, кажется, нашли общий язык.
— В окопах не ругаются, — добавила свекровь. — Когда вместе воюют.
Она улыбнулась — впервые за всё время искренне, тепло. И я улыбнулась в ответ.
Вечером пришло сообщение от Серёжи.
«Марина, спасибо за всё. Мы в общаге, норм. Дядя Коля обещал не курить в комнате. Я буду поступать. Если что, можно звонить?»
Я набрала ответ: «Конечно. Удачи».
Дима сидел в зале, смотрел телевизор без звука. Я зашла, села рядом.
— Завтра новый день, — сказала я. — Давай попробуем начать сначала.
Он повернулся, взял мою руку.
— Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела.
— Знаю.
Мы сидели молча, глядя на мелькающие картинки. За стеной гремела посудой свекровь — мыла мою кухню, хотя я её не просила. В квартире пахло чистотой и блинами.
На следующий день я поменяла замки. Вручила новые ключи Диме и свекрови.
— Это вам, — сказала я. — На случай, если что-то случится. Но чтобы без самодеятельности. Предупреждать заранее.
Свекровь кивнула, пряча ключ в карман.
— Принято.
Через неделю Серёжа сдал экзамены и поступил. Гришка провалился, но остался в городе, готовиться к следующему году. Тётя Зина с дядей Колей уехали домой. На прощание тётя Зина позвонила и неловко извинилась.
— Ты это, Марин, не держи зла. Я погорячилась. Димку жалко было, вот и ляпнула.
— Бывает, — ответила я.
Мы не стали близкими подругами. Но война закончилась.
Дима до сих пор спит в зале. Я сказала, что мне нужно время, и он ждёт. Каждое утро готовит завтрак, каждый вечер спрашивает, как прошёл день. Иногда я ловлю себя на мысли, что скучаю по нему. По его рукам, по его объятиям. Но пока не готова.
Свекровь уехала через две недели. На прощание обняла меня.
— Ты сильная, — сказала она. — Береги себя. И его, если сможешь.
— Постараюсь.
Я стою у окна и смотрю на закат. В руке кружка с сердечком — новая, но точно такая же, как старая. За спиной тихо играет телевизор, Дима возится на кухне.
Всё будет хорошо. Я не знаю, когда именно, но будет. Потому что я научилась отстаивать свой дом, свои границы и своё право на счастье.
А тараканов больше нет. Ни в квартире, ни в душе.