Квартира после ремонта пахла побелкой и одиночеством. Чтобы заполнить эту пустоту, я отправился в старую комиссионку, затерянную в лабиринте переулков. Там, среди сломанных патефонов и пыльных зеркал, я увидел её. «Портрет незнакомки». Девушка в тяжелом бархатном платье цвета запекшейся крови смотрела на меня с холста. В её взгляде была не то мольба, не то затаенная угроза. Продавец, старик с мутными глазами, поспешно упаковал картину, едва я протянул деньги.
— Хороший выбор, — прохрипел он, не глядя на меня. — Только помните: искусство требует внимания. Особенно по воскресеньям. Я не придал значения его словам. Но в первое же воскресенье идиллия треснула. Утром я проснулся от резкого, почти тошнотворного запаха свежего скипидара и олифы. Так пахнет в мастерской, где работа идет прямо сейчас. Я вошел в гостиную. Солнечный луч падал на портрет, и я замер: над верхней губой девушки появилась крошечная родинка. Она влажно поблескивала, а на обоях под рамой я заметил крошечную, еще не просохшую каплю коричневой краски.
— Кто здесь? — мой голос сорвался на шепот. Ответом была лишь тишина.
Через неделю сцена повторилась. Снова воскресный рассвет, снова удушливый запах химии. Теперь её губы стали ярче, обретя пугающую, почти живую полноту. Казалось, она вот-вот разомкнет их, чтобы выдохнуть скопившийся в холсте холод. В следующую субботу я решил: хватит. Я запер входную дверь на все замки, придвинул к ней тяжелый комод, а сам сел в кресло напротив портрета с кухонным ножом в руке.
— Я не усну, — твердил я себе. — Я увижу тебя, кем бы ты ни был.
Но сон пришел не как отдых, а как паралич. Тяжелая, серая мгла накрыла разум. Сквозь ватное забытье я услышал звук. Шорх... шорх... шорх... Сухая щетина кисти методично возилась по холсту. А потом — едва слышное, ледяное дыхание прямо над моим ухом. Я очнулся в полдень. На картине сверкали серьги с рубинами, а в углу чернела свежая подпись. Адрес художника я выбил из владельца лавки почти силой. Дверь в обветшалой панельке открыла женщина с лицом, серым от усталости.
— Я по поводу «Портрета незнакомки», — выдохнул я. — Ваш отец... он ведь не закончил его?
Женщина вздрогнула и отступила вглубь прихожей, приглашая меня войти. В квартире пахло лекарствами и старой бумагой.
— Вы купили его? — её голос дрожал. — О боже... Зачем вы его принесли в свой дом?
— Что с ним не так? — я старался говорить спокойно, но руки дрожали. — Картина меняется. Сама собой. По воскресеньям.
Она присела на край облезлого дивана и обхватила себя руками.
— Отец писал её три года. Он называл её «Та, что ждет за рамой». Он говорил, что она — не просто образ, а сосуд. Пустой сосуд, который нужно наполнить жизнью. Он работал только в ночь на воскресенье, утверждая, что в это время «занавес» между мирами истончается.
— Но он умер, — вставил я.
— Он не умер, он... иссох, — она подняла на меня глаза, полные ужаса. — В последнюю ночь он кричал, что не может закончить серьги. У него кончилась красная краска. Он... он пытался вскрыть вены, чтобы дописать рубины своей кровью. Его рука онемела прямо у холста. Перед смертью он шептал: «Она найдет другого мастера. Того, кто даст ей плоть». Я выбежал из квартиры, не попрощавшись. Вернувшись домой, я бросился к картине. Серьги на её ушах сияли ярче любого драгоценного камня. Но ужас был не в них. Я присмотрелся к её глазам. Раньше они были карими, как у модели на старом фото. Теперь они были моими. Светло-серыми, с той самой характерной искринкой в левом зрачке, которую я видел каждое утро в Я посмотрел на свои руки. На кончиках пальцев проступали бурые пятна краски, а кожа на запястье стала тонкой и прозрачной, словно пергамент.
Я не отнесу этот портрет в магазин. Я не смогу. Каждое воскресенье я просыпаюсь всё более слабым, а Незнакомка на стене — всё более румяной и живой. Сегодня суббота. И я чувствую, как в моей правой руке начинает пульсировать странная, неодолимая тяга взять в руки кисть.