От расчистки пустыря они перешли к правам и привилегиям жителей деревни; Кристофер пустился в подробные воспоминания об обычных разбирательствах в поместном суде, как вдруг прервался в середине предложения:
– Слышишь?
– Что? – спросила Кейт. – Колокол? Ничего не слышу.
– Нет. Но я подумал… слышишь? Снова оно.
В этот раз Кейт тоже услышала. Откуда-то издалека, из внешнего прохода до них донесся чистый звонкий голос. Звучал он тихо, но все же Кейт разобрала слова песни, которую однажды уже слышала на лесной дороге.
О, где же королева и где её трон?
«Рэндал! Это Рэндал!» – Кейт не верила своим ушам. Но стоило лишь имени всплыть в ее памяти, как она поняла, что ошиблась: даже у Рэндала голос не звучал так чисто и нежно. А затем они услышали смех и восклицания, и хор других голосов мелодично и радостно пропел в ответ:
Они в камне внизу, но не в камне они.
Кейт вскочила на ноги. Поместный суд, пустошь, сад, дом и заливные луга мигом вылетели у нее из головы, будто сквозняк пронесся. Темный страх, который и без того таился неглубоко в подсознании, всплыл на поверхность и затопил разум.
– Они идут за тобой? – выкрикнула она, не в силах сдержаться. – Они идут за тобой?
– Ты так представляешь себе песнопения на жертвоприношении? – сухо поинтересовался Кристофер. – Нет, они не идут за мной. Когда придут, звучать это будет совсем не так, будто все взялись за руки и пляшут вокруг майского шеста! Но тебе нужно вернуться к себе, и как можно быстрее! Если уж они колобродят ночью, нельзя, чтобы тебя застали за пределами спальни.
Кейт торопилась изо всех сил, но все же не успела. Она едва миновала две закрытых двери на полпути до хлева, когда за спиной раздался шум шагов, факелы разогнали тьму, и из большой пещеры через арочный проем выбежала стайка обитателей Холма. Их предводитель настиг ее прежде, чем она успела хотя бы оглядеться в поисках укрытия.
Им оказался серьезный юноша, который обычно играл на дудке во время собраний в зале, но на этот раз дудки при нем не было; он смеялся на бегу, откинув назад голову, и пламя его факела летело вслед за ним по воздуху. Он заметил Кейт, скорчившуюся у двери, и на мгновение замедлил бег.
– Что ты тут делаешь? – весело прокричал он. – Идем! идем! не стой на пути! мы опоздаем!
Он схватил ее за плечо, толкнул себе за спину, распахнул дверь и исчез. Кто-то поймал ее руку – ребенок, один из мальчиков:
– Идем! Идем! – он нетерпеливо дергал ее за руку. – Идем же!
– Куда? – выдохнула Кейт, пытаясь вырваться из его хватки. Она ничего не понимала.
Ответом ей стал очередной взрыв смеха.
– Наружу! наружу! наружу! – зазвенела дюжина голосов разом. – Наружу! Сегодня танцевальная ночь! Госпожа дарует нам танцевальную ночь!
И все они снова запели:
О, где же королева, где сейчас она?
Под дубовым листом без ветки иди!
С пением они вслед за предводителем выбежали за дверь, увлекая Кейт за собой.
Они неслись вперед, по проходам, сквозь каменные арки, и сворачивали так быстро, что Кейт не могла сообразить, в каком направлении они движутся: ее хватало лишь на то, чтобы не отставать от них. Она еще не отошла от потрясения, вызванного ужасом и последовавшим за ним облегчением, к тому же настойчивый ритм мелодии вытеснял из головы все прочие мысли. «О, где же королева, где сейчас она?» – звенели голоса вокруг нее, впереди в темноте мерцал и пританцовывал факел предводителя, слова приплясывали и стучались ей в уши: под дубовым листом без ветки иди… под дубовым листом без ветки иди… «О, где же королева, где сейчас она?» – под дубовым листом без ветки иди… а затем впереди блеснуло что-то тонкое и серебристое, как стекло… нет, не стекло, вода, водная завеса, закрывающая проем в скале, и все они пронеслись сквозь нее, зашлепали по гальке мелкого пруда, выбрались на берег и остановились, и ночной ветерок холодил их лица, неся с собой запахи трав и шелест падающих листьев.
Широкое ровное пространство лесной поляны окружала темная стена деревьев, посередине возвышался величественный дуб. В небе сияли звезды, огромная чуть ущербная луна только-только начала подниматься над путаницей ветвей. Но в первое мгновение Кейт чувствовала только воздух, потрясающий чистый воздух, так не похожий на духоту и спертость Холма. Она запрокинула голову, вглядываясь вверх, вверх, вверх, в невероятную высоту неоглядного неба над поляной.
Стоявший рядом с ней мальчик задрожал и схватил ее за руку. Он тоже запрокинул лицо, в лунном свете казавшееся невероятно бледным.
– О, смотри! – прошептал он. – Смотри! Только посмотри на это!
Затем из завесы водопада вынырнула вторая стайка волшебного народца, и тишина растаяла в веселом шуме голосов и смеха, которые взлетали над поляной, как листья на ветру. По рукам пошел кубок. Кто-то со смехом передал его Кейт, она засмеялась, отпила и передала его дальше; прохладная пряная жидкость пахла цветами. Кольцо танцоров окружило дуб. Снова раздалась песня – вопрос и ответ:
О, где же королева и где её чертог?
Они за стеной, но нет там стены.
Быстрая будоражащая мелодия задавала ритм танца; одна из женщин (Кейт решила, что это Гвенхивара) подлетела к ней и вовлекла в хоровод. Это стало последним ее ясным воспоминанием. Потом она танцевала вокруг дерева, круг за кругом, все невесомей и невесомей, окрыленная свежей уверенностью в собственных ногах, которые послушно следовали за музыкой, все быстрее и быстрее, она танцевала с волшебным народцем вокруг дерева… покинув тело… летя по воздуху…
Она распахнула глаза и обнаружила, что лежит на кровати в своем стойле, а рядом всхлипывают и бормочут смертные женщины. Над ними склонилась Гвенхивара с канделябром в руке, и ее строгое лицо с тонкими чертами снова казалось замкнутым и отстраненным. Поляна, звезды, дуб и танцоры исчезли, как сон.
***
– Боже! Что такое ты выпила? – спросил Кристофер той ночью, когда она рассказала ему обо всем.
– То же самое, что они все пили, – возразила Кейт. – Не в этом дело.
– Нет? А в чем тогда? Один из их фокусов?
Кейт помотала головой. Она не знала, как ему объяснить. Сейчас, когда очарование схлынуло, она и себе-то едва могла объяснить случившееся.
– Воздух, – неуверенно начала она. – Воздух, все смеялись, листья летали на ветру, и… и…
– Листья? – внезапно перебил ее Кристофер, и голос его прозвучал резко и отрывисто. – О чем ты? Листья на деревьях?
– Нет, не на деревьях, – Кейт напрягла память. – То есть, на деревьях тоже… ветки не были голыми… но на земле листьев было больше, их носил ветер…
Она осеклась, вдруг осознав, что означает ее ответ, но было уже поздно: Кристофер успел сделать выводы.
– Что ж, значит, уже наступила осень, – сказал он. – И Рэндала, похоже, тоже унесло ветром.
Кейт поняла, что сидит с закрытыми глазами, будто в попытке оградиться от чего-то невыносимого, хотя в кромешной темноте небольшого прохода никакой разницы не было.
– Может быть, ему не удалось быстро добраться до сэра Джеффри, – предположила она. – Реки разлились, и дороги… ты же сам говорил, что даже верхом понадобилось бы не меньше недели. А Рэндал идет пешком.
– Ползет, как улитка? – съязвил Кристофер. – До сих пор? Кейт, уже осень.
– Может быть, я что-то напутала с листьями, – упрямо продолжала спорить Кейт. – Может быть, я была не в себе и вообще видела сон. Или листва рано осыпалась, после такого холодного сырого лета я бы ничуть не удивилась, будь это так. Не могло время пройти так быстро. Еще рано.
– Откуда тебе знать?
Кейт подумала было, не притвориться ли ей, будто она вела счет проведенным под Холмом «дням» и «ночам»; но тогда он просто спросил бы, сколько времени прошло на поверхности, а на этот вопрос ответа у нее не было.
– Не знаю, – ответила она.
– Ну и? Кто знает?
Кейт молча потеребила косу.
– Гвенхивара, наверное, – наконец сказала она. – Если завтра она заговорит со мной, я могла бы спросить ее, сколько…
Кристофер прервал ее:
– Не хочу, чтобы ты на задних лапках вымаливала объедки у Гвенхивары.
– Надо же как-то узнать.
– И так скоро узнаем. Да и какая разница, будем мы знать или нет? Пусть даже Гвенхивара смилостивится и скажет тебе, какое сейчас время года, но разве это как-то помешает… будь проклят этот колокол! Кейт, послушай. Я не шучу. Я не хочу, чтобы ты…
– Не глупи, Кристофер.
Кейт поднялась на ноги. Конечно, он рассердится на нее за своеволие, но лучше уж пусть сердится, чем думает о всяких ужасах – как и она сама, впрочем. Чего она не могла вынести, так это ощущения, что она снова прячется за валунами в ущелье и беспомощно смотрит, как он уходит все дальше и дальше, к призрачной тени на входе в пещеру со Святым колодцем.
– Все же надо узнать, – бросила она через плечо. – Пусть будет Гвенхивара. Я с ней как-нибудь договорюсь.
Но на следующий день настроение Гвенхивары не располагало к расспросам – она была холодна, молчалива и так бледна, что Кейт подумала, не случился ли с ней приступ тягости. Тем утром ей не дали ни передышки, ни возможности заговорить. Ее заставили лечь и выполнить ряд выматывающих сложных упражнений на бешеной скорости, которая не оставляла времени на посторонние размышления. Кейт, тяжело дыша, извивалась и изгибалась на каменном полу, и подаренный рыжеволосой крестик извивался и метался на цепочке вместе с ней. Поначалу она ощущала его как какое-то неудобство, жесткий комок, впившийся ей в грудь. Затем вдруг она почувствовала укол и короткую вспышку боли у горла. Погнутая перекладина наконец сломалась, и ее заостренный конец прорвался сквозь ленту, которой Кейт обмотала крестик.
– Держи голову ниже, – велела Гвенхивара. – Не тяни шею.
Кейт опустила голову, вопреки всему надеясь, что остатки ленты не расползутся. Гвенхивара могла обнаружить крестик из холодного железа когда угодно, и ничего хорошего это не сулило, но в этот день, именно в этот день…
– Перевернись и ляг ровно лицом вниз, – сказала Гвенхивара. – Нет… вытяни руки вперед. Ровно, сказано тебе.
Крестик снова сместился, острый конец опять уколол ее в горло. Большая часть обломка, должно быть, до сих пор скрывалась под обмоткой, но обмотка вряд ли продержится долго.
– Подожди. Кто-то подошел к двери.
Кейт никогда не приходило в голову, что их могут прервать, настолько она привыкла к неизменному распорядку жизни под Холмом, и в любое другое время она бы сильно удивилась. Но в то мгновение ей было не до удивления. Она чувствовала себя загнанным кроликом, который внезапно увидел нору в насыпи. Гвенхивара встала и выскользнула из комнаты, дверь за ней закрылась. Из прохода донеслись приглушенные голоса.
Кейт села и сорвала цепочку с шеи.
Порванная лента все еще держалась на крестике, но обломок так ее истрепал и изорвал, что толку от нее не было никакого. Острый кончик нужно было загнуть или как-то сточить о камни пола. Вот только подумать об этом следовало давным-давно. Вообще не надо было надевать крестик. Теперь же…
Теперь же было слишком поздно: шум голосов в проходе стих, у двери послышались шаги. Ей едва хватило времени собрать цепочку на ладони и прикрыть ее другой ладонью в тщетной надежде, что все же удастся спрятать крестик.
Затем дверь распахнулась и в комнату вошла госпожа.
– Оставайся на месте, – велела она Кейт. – Оно ничем не хуже любого другого.
Кейт замерла там, где сидела. Ей в голову пришла лишь одна-единственная причина, которая заставила бы госпожу снизойти до нее. В ее голосе не было гнева – гнев такому голосу не подобает, – но, должно быть, кто-то все же подслушал, как Кейт по ночам разговаривает с Кристофером, и рассказал госпоже.
– Гвенхивара сказала, что хочет обучить тебя говорить так, как мы.
От удивления и облегчения у Кейт перехватил дыхание. Госпожа успокаивающе кивнула ей:
– Твое изумление мне понятно, – сказала она. – Но я уже решила даровать тебе то, о чем она просила. И не только.
– Не только?
– Ты угодила мне, – ответила госпожа, – хотя и не думала я, что скажу такое кому-нибудь из твоего племени. Ты угодила мне. Ты не только изначально решила сохранить разум, но и в дальнейшем не изменила свой выбор, хотя уже видела мои земли и знала о бремени, которую они налагают на тебя, я же не делала увиденное более приятным и не облегчала твое бремя, так как желала испытать тебя.
Кейт непонимающе таращилась на нее. Госпожа покачала головой, словно и ее тоже поразило то, что произошло.
– Даже и сейчас я не знаю, как ты стала тем, кем стала, – сказала она. – Твой разум нов для меня, ранее я такого не встречала. Но раз уж ты доказала, что можешь жить так, как мы, то тебе и подобает жить так, как мы, а не как животное или рабыня. Ты более не вернешься к смертным женщинам, тебя обучат говорить и позволят нести светильник, а также научат разбираться в травах и находить путь под Холмом по знакам.
Последние слова выдернули Кейт из полузабытья не хуже звона колокола. Путь под Холмом и знаки. Госпожа сказала, что ее научат находить путь под Холмом по знакам. Не надо будет больше следовать за Гвенхиварой, даже не подозревая, как эти знаки выглядят, не надо будет красться в темноте, не имея возможности рассмотреть их. Если они с Кристофером будут знать, что не заблудятся в темном лабиринте проходов, они смогут делать что угодно… вернутся в замок… заберут Сесилию и скроются вместе с ней прежде, чем их начнут искать. Тому, кто знает знаки и может зажечь светильник…
Госпожа продолжала говорить:
– И это не все, чем я могу одарить тебя, если ты докажешь, что достойна большего. Нас осталось не так уж много, по большей части наше племя рассеяно по лесам и проселочным дорогам, и мало кто помнит и почитает нас, если не считать крестьянок, которые рассказывают сказки у очага или оставляют на пороге миску молока, чтобы привадить удачу. Только здесь, в Эльвенвуде, можем мы сохранять древний порядок и обличие круга силы; но и отсюда ушли все стражи, и более мы не чувствуем себя в безопасности. Но мы по-прежнему образуем круг, и стать наименьшей из нас значит возвыситься над всеми смертными принцессами мира. Чего еще тебе желать?
Кейт много чего могла бы пожелать: заливные луга, дом в имении, полный зеленых яблок сад и еще хотя бы месяц времени, чтобы вместе с Кристофером выбраться из-под Холма. Вряд ли у нее получится изучить все знаки и проходы за день.
– Сейчас я не стану говорить об этом, потому что позже ты лучше меня поймешь, – сказала госпожа. – Нелегко быть принцессой, и еще тяжелее быть королевой, как я; и если ты станешь одной из нас, тебе понадобятся не только телесное изящество, красивая речь и знания. Время для разговоров наступит после того, как ты увидишь уплату дани.
– А когда будут ее платить?
Кейт затаила дыхание в ожидании ответа. Будь у них месяц… будь у них хотя бы неделя… госпожа приблизилась к ней на шаг и остановилась, сурово глядя сверху вниз:
– Сегодня между полуночью и часом ночи. Ибо сегодня день, который в вашем мире называют кануном Дня всех святых, мы же зовем его Праздником мертвых.
Иногда бывает так, что сильнейшее потрясение одновременно заставляет оцепенеть и прочищает разум. Кейт даже не шелохнулась. Она точно знала, что не шевелилась, потому что ясно видела свои руки, скрывающие свернутую цепочку, и расходящееся жесткими складками коричневое замшевое платье под ними. Очень медленно и четко она подумала: «Утром Гвенхивара уже знала, а к этому времени она долго заботилась о нем. Поэтому она и была такой бледной».
– Посмотри на меня, – велела госпожа.
Кейт подняла взгляд. Сейчас она с невероятной четкостью видела каждую черточку прекрасного лица: гордый рот, точёные высокие скулы, темные омуты глаз под густыми ресницами. Это же лицо она видела в сумраке придорожного леса, у очага в чулане и в сиянии свечей в большой пещере. Изменились только глаза. В них больше не было ни блеска, ни насмешки. Теперь в них сквозили усталость, сосредоточенность и печаль –пожалуй, даже грусть, если только можно было вообразить себе человеческую грусть без единой крупицы человеческого страдания, человеческой тоски, стыда, сострадания или сожаления.
– Я предупреждала, что тебе будет тяжело, – сказала госпожа. – Уж не думаешь ли ты, что нам легко смотреть на уплату дани? Но если земля или люди ослабли и страдают от невзгод, как еще вернуть силу?
– По-другому.
– По-другому не получится. Сила исходит от жизни, и если в земле и людях мало жизни, нужно взять ее у того, в ком ее много, добавить его силу к своей, либо зачахнуть. Таков закон, наложенный на нас богами, и даже они не могут изменить его. Разве твои единоверцы не утверждают, что изначально ваша сила тоже проистекает из смерти?
Кейт заколебалась. Единственный пришедший ей в голову ответ был настолько диким, что скорее походил на богохульство, но ничего другого она не придумала: нужно было говорить тем языком, который госпожа могла понять.
– Но зачем же тогда снова платить дань? – она отчаянно пыталась сохранить спокойствие. – Её время миновало. Всё завершилось тогда, когда Господь добровольно заплатил её, чтобы сложить Свою силу с нашей, и Его силы достаточно для нас всех.
– Об этом я слышала, и на самом деле всё не так, – ответила госпожа. – Я не стану отрицать, что ваш Господь заплатил дань, как и то, что было бы неплохо причаститься к ней, поскольку Он был сильным человеком и происходил из рода царей, и Его жертва была поистине велика. Но это было давно, очень давно, в Его земле и в Его время. Теперь Его сила растрачена. Мощь ушла.
– Никогда Его мощь не уходила, – голос Кейт задрожал, она пыталась подобрать слова, от которых зависело всё. – Вся сила исходит от жизни, как вы сами сказали, но та жизнь, что была в Нём, исходила от Бога, который превыше всех прочих богов; и ни земли, ни время не могут стать преградой этой жизни.
Она перевела дыхание, и госпожа спросила почти жестко:
– Что ещё?
Она слегка подалась вперед и склонила голову, словно пытаясь расслышать вдалеке незнакомый звук. Кейт продолжила с запинкой:
– Я… я хочу сказать, что у нас есть прошлое, настоящее и будущее, а у ваших богов, возможно, есть вечность; но Господь вмещает в Себе все времена сразу, во всей их полноте. Верно, что Он сошел в наш мир и умер здесь, в далекой земле и давным-давно; но верно и то, что в Его бытии всегда То место и То время… здесь… и сейчас… и ту силу, которой Он обладал тогда, Он может даровать нам и теперь, как даровал ее тем, кто видел и касался Его, когда Он жил на земле.
– Ты хочешь сказать, что в тебе есть Его сила? – медленно спросила госпожа.
Кейт замерла, с ее лица схлынули все краски.
- Нет, нет, нет, нет! – испуганно воскликнула она. – Я не это имела в виду. Не судите по мне. Кристофер – вот в ком она есть.
– В разуме молодого господина нет таких мыслей. Иначе они стали бы известны Стражу колодца, а от него узнала бы и я.
– Он сам об этом не подозревает.
– Глупости, – возразила госпожа. – Разве можно владеть такой мощью и не знать об этом?
– Не знаю, – ответила Кейт. – Но его назвали в честь человека, который когда-то вынес всю тяжесть нашего Господа на своих плечах, и сила Его была с ним, хотя... – голос ее внезапно дрогнул и надломился, – сам он не знал об этом и думал, что несет ребенка.
Из груди госпожи вырвался глубокий вздох. Затем она наконец подняла голову, и глаза ее засияли:
– Ты указала мне на нечто важное, – произнесла она. – Ибо из твоих слов следует, что ночью, когда мы возьмем его жизнь, мы сможем забрать и Ту, Другую жизнь тоже; мы добавим ее силу к нашей, а это намного больше того, что мы надеялись получить от него.
Кейт с подступающим отчаянием подумала, что с равным успехом она могла бы карабкаться на Стеклянную гору из сказок. У госпожи существовало свое представление о «силе», и любой довод просто отскакивал от нее, как от толщи хрусталя.
– Продолжай, – велела госпожа. – Что еще ты можешь мне рассказать?
– Ничего, – глухо ответила Кейт, понимая, что проиграла. – Больше ничего. Вот только…
– Да?
– Разрешите поговорить с ним.
– Он обречен на молчание, – сказала госпожа. – Сейчас лишь Стражу колодца позволено говорить с ним. Да и что ты сказала бы ему, если бы могла?
Кейт непроизвольно покачала головой. Силы покидали ее, необыкновенная ясность мысли и целеустремленность, которые поддерживали ее ранее, постепенно сменялись тупым изнеможением.
– Пожалуйста, – повторила она. – Разрешите поговорить с ним.
Госпожа стянула с запястья золотой браслет и принялась крутить его меж ладоней:
– Не знала, что молодой господин был тебе так дорог.
– Так дорог? – невнятно пробормотала Кейт – Так… так мне дорог?
– Быть может, ты любишь его? – прозрачный голос госпожи звучал всё так же ровно.
– Да, – Кейт беспомощно следила за тем, как бежит по окружности браслета крохотный язычок пламени, отражающийся от свечи у нее за спиной. – Но вам-то зачем об этом знать?
– Из-за дани.
– Что?
– Ты совсем не соображаешь? – грубовато спросила госпожа. – Или считаешь меня полной дурой и думаешь, что теперь я возьму тебя туда? Ты же попытаешься потребовать его себе.
– Но как я могу потребовать его себе? – Кейт снова непонимающе уставилась на нее. – Как?
На мгновение в глазах госпожи мелькнуло нечто, удивительно напоминающее обычное человеческое раздражение:
– Ты прекрасно знаешь, как. Когда-то жила на свете женщина, которую ее возлюбленный научил, что надо делать, а позже об этих событиях сочинили балладу под названием «Молодой Тэмлейн», и с тех пор распевают ее на всех дорогах и площадях.
– Я никогда не слышала эту балладу целиком. Я не знаю, как она это сделала.
– А я тебе не скажу, – ответила госпожа, – и уж точно не позволю тебе увидеть, как платят дань. Ты этого не вынесешь. Страдание и горе разрушат твой разум или же обернут его против нас. Мне этого совсем не надо. Следующая дань будет не скоро, очень не скоро, но тебе придется подождать. Иного выбора я тебе не предоставлю. Нынешняя дань не для тебя. Выбрось ее из головы, будто никогда и не слышала о ней.
– Я не могу выбросить ее из головы, – в отчаянии ответила Кейт. Она все так же следила за огненной точкой на браслете госпожи.
Госпожа принялась тихонько покачивать браслет. Язычок пламени теперь медленно плавал по дуге справа налево и обратно.
– Почему же не можешь? – голос ее опустился почти до шепота; из него исчезла ледяная прозрачность, и теперь он звучал как музыка, тихая баюкающая музыка. – Ничего хорошего память о нем тебе не принесет. Отпусти его. Со временем всё меняется и проходит, нам остается лишь смириться и забыть. Таков уж закон богов. Когда лето заканчивается, приходит время покоя для корней и камней, для воды и земли: семя в борозду, зверь в нору, лист срывается с ветки, легко… легко… невесомо… чтобы упасть на землю и уснуть. Спать и спать, лежа на земле, глубоко под снегом, без забот и печалей, просто спать.
Все остальное Кейт слышала как сквозь сон: слова сливались и сплетались меж собой, до ее слуха доносилась лишь тихая мелодия, которая колыхалась туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, как язычок пламени в руке госпожи, взмывала и падала, взмывала и падала, чарующие певучие звуки наплывали снова и снова, неся с собой невыразимый покой и утешение. Она чувствовала, как начинает оттаивать ее оцепеневший разум, как изнеможение сменяется восхитительной мягкостью и теплом, словно ее положили в постель и укрыли бархатом и мехами. Сквозь приоткрытые губы вырвался долгий вздох умиротворения и признательности. Голова слегка покачивалась на обмякшей шее. Стиснутые на коленях руки чуть дернулись, осколок сломанного крестика уколол в середину левой ладони.
Боль была несильной, но краткое неудобство нарушило хоровод звуков и на мгновение вырвало ее из забытья. Она подумала: «Это чары. Она пытается наложить на меня заклятие». Разум тщетно пытался сбросить сотканную напевом сеть морока. Боль стихала, и Кейт чувствовала, что снова начинает поддаваться; кольцо звуков опять сомкнулось вокруг нее, и тогда последним усилием воли она сжала ладонь и со всей силы вдавила в нее острый обломок.
Обжигающая вспышка боли пронзила руку. Язычок пламени бешено заплясал, закружился на месте, мелодия распалась на рокочущие обрывки. Зрение прояснилось. Она сидела на полу в келье Гвенхивары, за спиной на стене горели свечи, а язычок пламени был всего лишь отражением в золотом браслете госпожи. В ладонь вгрызалась дикая боль, во вторую ладонь по кольцам цепочки сочилось что-то горячее и липкое. Где-то над головой раздавался голос госпожи.
– Спи, – говорила она, – усни и забудь. Семя в борозду, зверь в нору, лист на землю, впереди лишь сон и забвение.
Кейт охватило сильнейшее желание подняться на ноги и объявить, что она не семя в борозде и не лист на земле; ей едва удалось сдержаться и остаться на месте, свесив голову и тихонько покачиваясь под нескончаемое дурманящее бормотание. «Ох, давай уже! – нетерпеливо подумала она. – «Давай уже заканчивай».
– Спи, – сказала госпожа. – Я уйду и оставлю тебя спать. Приляг, закрой глаза, приляг же, засни и забудь.
Звучало довольно обнадеживающе. Кейт послушно закрыла глаза и (искусству падать Гвенхивара обучила ее в первую очередь) опустилась на пол обессилевшим ворохом, постаравшись лечь на левый бок, спиной к госпоже, лицом к каменной стене.
– Спи! – повторила госпожа совсем другим голосом, чистым, пронзительным и властным. – И не просыпайся до тех пор, пока я не вернусь и не разбужу тебя. Семенем, зверем и листом заклинаю тебя спать, когда же ты проснешься, то не будешь помнить о молодом господине, Кристофере Хероне, ни о том, что он заплатил дань, ни о том, что он был дорог тебе, ни о том, что ты его знала, ни о том, что мы с тобой о нем говорили. Эту часть твоего разума я забрала себе, у тебя ее больше нет. Спи и забудь.
На мгновение наступила тишина, затем легкий шорох шагов приблизился к Кейт.
Она лежала неподвижно и безумно боялась, что госпожа сейчас склонится над ней, желая проверить, подействовали ли чары. Но, по всей видимости, госпоже даже в голову не пришло, что ее усилия пропали втуне. Шаги прошелестели мимо обмякшего тела, послышался тихий звон, когда госпожа вынула из настенного крепления подсвечник, чтобы осветить себе путь за пределами комнаты. Затем легкий шорох медленно удалился и окончательно затих вдали.
Кейт с облегченным всхлипом выпустила из руки крестик и встала. Ее окружала непроницаемая тьма, но она знала, где находится, и вынужденно научилась вслепую находить дорогу в любом знакомом окружении. Она постояла, мысленно представляя себе келью, затем быстро и бесшумно скользнула к двери и вышла в коридор.
Времени на раздумья и составление планов не оставалось. Нужно было как можно скорее добраться до Кристофера. Она понятия не имела, что будет делать, если столкнется с возвращающейся госпожой или кем-нибудь еще из волшебного народца. Как им с Кристофером выбраться из-под Холма и не заблудиться, как попасть в замок, как найти Сесилию, она тоже не представляла. Приходилось положиться на удачу. Любая возможность была лучше, чем ничего.
Она свернула в проход, который вел к большой пещере, и ускорила шаг. Здесь она знала каждую пядь, каждую неровность и шероховатость, каждую ступеньку и каменную складку. Тут ей ничто не могло помешать. Волшебный народец, казалось, перебрался в другую часть Холма. Проход был тихим и странно пустым, она словно шла сквозь безмолвие заброшенного дома.
Первый раз она остановилась на полпути у двух дверей. До этого они всегда оставались закрытыми и запертыми, но сейчас она почувствовала, что они открыты, даже распахнуты настежь. А где-то впереди, непонятно, как далеко от нее, едва заметно мерцал свет.
Затем она поняла, что дверь в большую пещеру, скорее всего, тоже открыта, и она видит всего лишь огонь свечей на стене за каменным креслом, которые никогда не тушили в знак уважения к госпоже. Свет исчез, когда она нырнула в узкий проем последнего прохода и свернула влево.
– Кристофер! – позвала она. – Кристофер, нам…
И осеклась, снова ощущая тишину и необычную пустоту в воздухе.
– Кристофер?
Ей никто не ответил.
