— Будешь называть её мамой.
Ира замерла в шоке. Просто смотрела на отца и не верила своим ушам.
— Что?
— Сказал же нормальным языком. Будешь называть Тамару мамой.
За его спиной стояла женщина. Крашеная блондинка, яркая помада, цепкий взгляд. Она оглядывала кухню, Иру, холодильник — и едва заметно морщилась.
— Но у меня есть мама, — сказала Ира тихо. Голос дрожал, на глазах выступили слёзы, хотя она старалась держаться. Отец шагнул к ней настолько близко, что она почувствовала, как от него несёт перегаром. Раньше он никогда не пил.
— Была, — повторил он. — Теперь она будет твоей мамой. И если тебе что-то не нравится — отправишься в детдом. Там таких быстро воспитывают. Поняла?
Ира смотрела на него и не узнавала. Это был не её папа, которого она знала всю свою жизнь. Тот был добрый, делал с ней уроки, смеялся, щекотал. Этого же она не узнавала — будто бы осталось только тело, а душу заменили.
Мама умерла всего неделю назад. И вот он уже привёл в квартиру чужую женщину и требовал называть её мамой.
— А бабушка? — спросила Ира, цепляясь за последнюю надежду. — Можно, я поеду к ней?
— Ей не до тебя. Забудь.
Ира знала, что бабушке было бы до неё, но она также знала, что папа её недолюбливает, как и она его. Иногда она слышала, как папа ругается с мамой из-за тещи, называет её дрянью, стервой. Вот и теперь он мстит ей.
Ира посмотрела на Тамару. Та улыбнулась какой-то самодовольной улыбкой, от которой захотелось спрятаться под диван, сжавшись от страха.
— Привыкай ко мне, — сказала мачеха. — Я строгая, но справедливая.
Ира промолчала. Она поняла: она осталась одна. Совсем одна. И уже тогда, в глубине души, знала: ничего хорошего эта женщина в её жизнь не принесёт. Только вот даже не догадывалась, что настоящий ад только начинается.
Первое время любовница отца вела себя осторожно. Ире было всего двенадцать, но сложить два плюс два она уже могла. Значит, пока её мама болела, отец искал ей замену. Тамара действовала хитро: присматривалась, изучала, не лезла. Готовила еду, стирала, убирала. Ей даже показалось, что всё не так страшно, что что-то сможет наладиться. Но маска сползала медленно, но верно.
— Почему посуда не помыта? — спросила Тамара однажды, хотя Ира только что пришла из школы.
— Я сейчас помою.
— Сейчас уже поздно. Надо было сразу.
— Я была в школе.
— Это не оправдание.
Ира мыла посуду и чувствовала спиной взгляд. Тяжёлый, оценивающий, недобрый. Руки дрожали, тарелка выскользнула и разбилась.
— Растяпа! — зашипела Тамара. — И так денег нет, ты ещё тарелки бьёшь? За это ужина не получишь.
Ире было обидно не за ужин. Обидно было за то, что эти тарелки покупала мама, а не эта гиена. Она сидела в своей комнате, прижимая к груди мамину фотографию, и слушала, как на кухне смеются отец и Тамара. Отцу было всё равно. Будто бы со смертью мамы исчезла и она. Он теперь ни во что не вмешивался, стал чужим, далёким.
— Пап, — не выдержав, сказала Ира однажды. — Можно с тобой поговорить?
— О чём?
— Просто...
— Некогда. Видишь, я занят.
Он ничем не был занят, Ира это прекрасно знала. Просто не хотел ругаться с Тамарой, предпочитая свой комфорт. В тот вечер она поняла: у неё нет отца. Надо перестать надеяться, что всё наладится. Просто жить. Хотя бы ради мамы. Чтобы она гордилась своей дочкой.
И она жила — как солдат на войне. Делала уроки, мыла посуду, убирала, молчала, не огрызалась. Только каждый вечер перед сном, доставая из-под подушки мамину фотографию, горько плакала и рассказывала, как прошёл её день.
Через год Тамара родила сына. Ира помнила тот день: отец носился по квартире счастливый, звонил всем знакомым, хвастался. Мачеха лежала в больнице, но даже оттуда умудрялась командовать.
— Приготовь детскую, — велела она отцу по телефону. — Пусть Ира переедет в маленькую комнату.
Ира переехала. Точнее, её вещи просто переставили, даже не спросив. «Маленькая комнатка» звучало гордо — на самом деле это был закуток без окна, в котором с трудом разместили диван. Когда мама была жива, там хранили старые вещи, пылесос, гладильную доску. Теперь здесь предстояло жить ей.
Бабушка, узнав, только заохала:
— Маленькая моя, я бы тебя забрала, но мне не разрешат. Я узнавала, по здоровью не пропустят. А этот ирод тебя не отдаст, просто чтобы мне насолить. Потерпи немного, солнышко моё.
Когда мачеха вернулась из роддома, всё изменилось окончательно. Мальчика назвали Павликом — он стал центром вселенной. Тамара будто бы сошла с ума, обезумев от любви.
— Не трогай ребёнка, — шипела она, если Ира подходила к кроватке. — Ещё заразишь чем-нибудь.
Ира не трогала, да ей и не хотелось. Если раньше, когда была жива мама, она мечтала о братике, то теперь чётко осознавала, что ненавидит его.
К сожалению, мачеха решила, что Ира уже взрослая, и плавно переложила на неё большую часть обязанностей. Теперь она стирала, мыла, убирала. Уставала так, что падала с ног, но не жаловалась. Жаловаться было некому. Кроме этого, четко понимала: чтобы вырваться отсюда, ей необходимо хорошо учиться. Поэтому уроки делала ночью, под одеялом, подсвечивая себе фонариком, когда все засыпали.
Отец Павлика обожал. Носил на руках, покупал игрушки, сюсюкал. На Иру смотрел равнодушно.
— Ты уже большая, — говорил он. — Сама справишься.
Иногда ей хотелось заорать и напомнить ему, что когда-то, в другой жизни, он так же обожал её. Интересно, если Тамара умрёт, её обожаемый сынок так же станет ненужным, как Ира? О, как хотелось бы ей это узнать. Иногда, засыпая, она в красках представляла это, наслаждаясь своими видениями. Она ненавидела всю свою нынешнюю «семью» всем сердцем. Особенно отца — потому что именно он предал её.
К концу одиннадцатого класса Ира твёрдо знала: она будет поступать в другой город. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Она зубрила всё, молясь о поступлении. И кто-то свыше, наверное, решил, что с неё хватит. Она поступила.
— И куда ты собралась? — спросил отец, когда она показала ему письмо о зачислении.
— Учиться.
— А деньги? Кто тебя содержать будет? На нас с мамой не рассчитывай, у нас и так денег нет.
На нас с мамой. Ире захотелось плюнуть ему в лицо, но она с трудом сдержалась.
— Пойду работать.
— Работать? — усмехнулся он. — Кому ты нужна без образования? В принципе, как хочешь.
Ему было всё равно. Зато Тамара от этой новости засияла, как рождественская ёлка.
— Наконец-то, — сказала она. — Сколько можно на нашей шее сидеть? Пора уже повзрослеть.
Ира собрала вещи в один небольшой чемодан. Мамины фотографии, несколько книг, вещи. Всё. Перед отъездом поехала в гости к бабушке. Отец, хоть и запрещал ей с ней общаться, не знал, что она тайком её навещает.
— Бабуль, я уезжаю.
— Денег дать?
— Не надо. Я сама.
— Худющая какая, — покачала головой бабушка, глядя на внучку. — Сама? Знаю я твоего папашу, хорошо, если на проезд даст.
Она достала из серванта завёрнутые в платок деньги.
— Возьми. Здесь немного, ещё буду каждый месяц тебе на карточку перечислять.
— Бабуль, не надо...
— Возьми, я сказала. Я копила для тебя. До сих пор не могу простить себя, что не настояла, чтобы Наташа отдала мне всё. Она же купила тебе подарки на каждый твой день рождения, на каждую памятную дату записала видеообращение. Всё уничтожил, не отдал. Чтобы у него и у его поломойки руки отсохли.
Ира заплакала, вытирая горькие слезы. Мамочка, почему это всё произошло с тобой? Почему ты так верила ему? Не знала, что люди меняются?
Бабушка обняла её, прижала к себе.
— Я буду приезжать.
— Приезжай, деточка. Я всегда жду.
Ира уехала. В новую жизнь, где не было отца, мачехи, вечных унижений. Где она сама решала, что делать и как жить. Только вот ещё не знала, с чем ей предстоит столкнуться.
Студенческие годы она вспоминала с трудом. Первый курс осваивалась. На втором курсе стало полегче, поэтому она училась днём, работала ночами. Иногда уборщицей, иногда официанткой, иногда курьером. Денег, несмотря на подработки и помощь бабушки, едва хватало на еду. Но она не жаловалась.
На старших курсах Ира нашла нормальную работу в небольшой фирме. К окончанию института у неё уже была постоянная работа и маленькие, но сбережения.
Она редко думала об отце. Иногда, перед сном, всплывали картинки из прошлого: его равнодушный взгляд, его слова про детдом, его предательство. Но Ира гнала эти мысли прочь. Прошлое осталось в прошлом. Там ему и место.
Однажды до неё дошло: она не сможет всю жизнь снимать квартиру, ей нужно своё жильё. Позвонила бабушке, чтобы спросить совета.
— Конечно же, ты имеешь право на часть, — сказала бабушка. — Мама твоя с этим нехристем квартиру покупала. Это твоё по праву.
После того, как она подала в суд, ей впервые за шесть лет позвонил отец. Сначала кричал в трубку, потом проклял, потом пригрозил.
— Ты мне больше не дочь! — орал он. — Чтоб ты сдохла!
— Я знаю, папа, — ответила Ира спокойно. — Я никогда тебе и не была дочерью.
Она положила трубку и выдохнула. В глубине души она страшилась его гнева, а теперь, оказалось, ей все равно. Она не боится ни его, ни Тамары. Она уже не маленькая забитая девочка, которая, плача, называет чужую тётку мамой.
Через полгода Ира получила свою долю — небольшую, но достаточную, чтобы взять ипотеку. Ей хватило на однокомнатную квартиру в спальном районе. Через год встретила Сергея. Он работал в соседнем офисе, инженером. Познакомились в лифте, разговорились, потом пошли пить кофе. А через полгода он сделал предложение.
Они поженились. Скромно, без гостей, просто расписались и поужинали в кафе. Ира не хотела пышных торжеств. Счастье любит тишину. Через два года родился Миша. Потом, ещё через три — Катя. Жизнь наладилась.
Она почти не вспоминала прошлое. Только иногда доставала мамину фотографию и долго смотрела на неё.
— У меня всё хорошо, мама, — шептала тихонько. — У меня семья, дети, любящий муж. Ты бы гордилась мной.
Звонок раздался поздним вечером. Ира уже укладывала детей, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Алло?
— Ира... — голос в трубке был чужим, хриплым, надтреснутым. Но что-то в нём заставило её сердце сжаться. — Это я.
— Кто?
— Папа.
Ира так и села на стул. Внутри всё похолодело.
— Что тебе нужно?
— Поговорить.
— О чём? Мы всё сказали друг другу.
— Ира, я болею. Очень сильно, считай, умираю. Онкология.
Ира молчала. Ей нечего было ему сказать.
— Ты слышишь? Я умираю.
— Слышу.
— Ира... — голос отца дрогнул. — Мне нужна помощь. Тамара выгнала меня.
— Почему выгнала?
— Когда ты забрала деньги за часть квартиры, Тамара сказала, что если я умру, ты имеешь право на наследство. Чтобы ты ничего не получила, я продал всё ей. Сглупил, поверил этой гадине, а теперь я никто. Выгнала, как кота помойного. Я болею, Ира, мне надо уход.
— И ты решил, что помогать тебе буду я?
— Ты моя дочь. Ты обязана.
Ира закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись годы: мамины похороны, холодный взгляд отца, его слова про детдом, равнодушие, предательство, ее ночные слёзы в подушку.
— Обязана? — переспросила Ира тихо. — Ты говоришь, я обязана?
— Да. По закону дети обязаны заботиться о родителях.
— А родители обязаны заботиться о детях? — спросила она. Голос зазвенел от злости, сердце колотилось как бешенное, но она не могла остановиться. — Ты обо мне заботился?
— Я тебя растил.
— Растил? — она уже не сдерживалась. Ярость душила ее и она мечтала, чтобы отец оказался рядом, чтобы расцарапать ему лицо. — Ты меня терпел. Ты меня не замечал. Ты сказал, что отправишь меня в детдом, если я не назову твою любовницу мамой. Ты запрещал мне видеться с бабушкой. Ты не дал мне ни копейки на учёбу. Я выживала сама. Работала ночами, дохла с голоду в общаге, но ты этого не видел. Тебе было плевать.
— Ира...
— Не перебивай. Ты хочешь, чтобы я теперь за тобой ухаживала? Чтобы я бросила свою семью, своих детей и бежала спасать тебя? Ты серьёзно?
— Я твой отец.
— Ты мне никто. Ты умер для меня в тот день, когда привёл в дом эту женщину. Я похоронила тебя вместе с мамой. Не звони мне больше.
— Ира! — закричал он. — Ты не имеешь права!
— Имею. Прощай.
Она отключила телефон и выключила звук. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Из комнаты вышел Сергей.
— Кто звонил?
— Отец.
— Что ему нужно?
— Умирает. Просит забрать его, чтобы ухаживали за ним.
Сергей помолчал. Потом подошёл, обнял жену. Ира прижалась к нему и заплакала. Он гладил её по голове, а она плакала и не могла остановиться. Прошлое вернулось. Оно стояло за плечом, дышало в спину, напоминало о себе. Но теперь она не та маленькая испуганная девочка.
Отец звонил ещё несколько раз. Ира сбрасывала. Потом он начал писать.
«Ира, я в больнице. Помоги».
«Ира, мне очень плохо. Приезжай».
«Я подам на тебя в суд, тебя заставят».
«Я твой отец, как ты так можешь со мной?»
«Бог тебя накажет».
Последнее сообщение было особенно жутким: «Ты пожалеешь. Когда умру, будешь всю жизнь жалеть, что не простила».
Ира удаляла сообщения, но осадок оставался. Каждый раз, когда телефон пиликал, она вздрагивала. Каждый раз, засыпая, думала: а вдруг он прав?
— Может, съездишь, поговоришь с ним? — предложил Сергей однажды.
— Зачем?
— Чтобы отпустить эту ситуацию. Чтобы не мучиться.
— Я не мучаюсь. Я злюсь на него.
— Нет, ты страдаешь из-за этой ситуации.
Ира задумалась. Может, он прав? Может, нужно поставить точку? Увидеть его, сказать всё в лицо и забыть навсегда?
Она позвонила бабушке.
— Бабуль, он меня достал. Пишет каждый день.
— Не отвечай, деточка.
— А если он правда умирает?
— И что? — бабушкин голос был твёрдым. — Он тебе помогал, когда ты умирала от голода в общаге? Он вспоминал о тебе хоть раз? Нет. И ты не вспоминай.
Через полгода Ире позвонили из больницы.
— Ирина? Ваш отец в хосписе. Он просил сообщить, что хочет видеть дочь перед смертью.
Ира долго молчала. Врач терпеливо ждал.
— Он очень плох. Дни сочтены.
— Я подумаю, — сказала она и положила трубку.
Она думала три дня. Ходила по квартире, смотрела на детей, разговаривала с Сергеем. Всё внутри протестовало против этой поездки. Но что-то другое, глубоко спрятанное, тянуло туда.
— Поезжай, — сказал Сергей. — Чтобы потом не жалеть.
— А если я буду жалеть, что поехала?
— Тогда хотя бы будешь знать.
Ира поехала.
Хоспис находился на окраине города, в старом здании бывшей больницы. Пахло лекарствами и чем-то ещё: тоской, безнадёжностью. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу. Она шла по длинному коридору и чувствовала, как прошлое сжимает горло ледяной рукой.
Отец лежал в маленькой палате на одного. Он похудел так, что стал похож на скелет, обтянутый кожей. Глаза запали, щёки провалились, руки дрожали.
— Пришла... — прошептал он, увидев Иру. — Дочка...
Она села на стул у кровати. Смотрела на него и не чувствовала ничего.
— Прости меня, — сказал отец. — Я дурак был. Всё понимаю теперь, да поздно.
— Поздно, — согласилась Ира.
— Ты злая.
— А ты просто сволочь.
Отец закрыл глаза. Из-под век выкатилась слеза.
— Я тебя растил...
— Не надо петь военных песен. Ты меня не растил.
— Я люблю тебя.
— И снова врешь. Не лги хотя бы сейчас.
Отец открыл глаза. В них было что-то, чего Ира никогда не видел раньше. Боль от осознания, что всё кончено и ничего нельзя исправить.
— Тамара меня выгнала, — сказал он. — Как собаку. Сказала, что я ей не нужен.
— Я знаю.
— Я думал, она меня любит. Павлик даже не позвонил ни разу. Ты тоже не звонила.
— А ты звонил? — спросила она, чувствуя, как покидает ее спокойствие. — За все годы, что я училась, работала, выживала — ты хоть раз позвонил? Спросил, жива ли я?
Отец молчал.
— Вот видишь. Ты меня похоронил тогда, вместе с мамой. Я для тебя не существовала. А теперь, когда тебе плохо, я вдруг понадобилась?
— Ты моя дочь.
— Ты вспомнил про это? Ты, который грозился сдать меня в детдом, если я не назову чужую тётку мамой? Ты, который запрещал мне видеться с бабушкой? Ты, который не дал мне ни копейки на учёбу? Дочь, говоришь?
— Я исправлюсь. Я всё отдам тебе.
— Нечего отдавать. Ты нищий, и ты это знаешь.
Отец заплакал. Тихо, жалобно, размазывая слёзы по впалым щекам.
— Прости меня, Ира. Просто прости.
— Я тебя прощаю, — сказала она. — Не потому что ты заслужил. А потому что мне самой от этого будет легче.
Она встала, отряхнув платье.
— Ты уходишь?
— Да. Мне пора.
— Придёшь ещё?
— Нет.
Отец смотрел на неё, и в глазах его было отчаяние. Такое, какое бывает только у людей, понимающих, что они умирают в полном одиночестве.
— Я люблю тебя, — повторил он.
— Прощай.
Ира вышла в коридор, прикрыла дверь и долго стояла, прислонившись к стене. Внутри было пусто. Ни злости, ни жалости, ни боли. Только усталость. Огромная, накопившаяся за годы усталость.
— Всё? — спросила медсестра, проходя мимо.
— Все.
Отец умер через три дня. Ире снова позвонили из хосписа, сообщили, что тело можно забрать для похорон.
— Я не буду забирать, — сказала она.
— Но он же ваш отец...
— Он мне никто. Хороните за счёт государства.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Сергей подошёл, обнял.
— Ты как?
— Нормально. Только странно. Вроде умер человек, а у меня ничего не ёкнуло.
— Так бывает.
— Я думала, хоть что-то почувствую. Жалость, облегчение, злость, горе. А ничего. Пусто.
— Это пройдёт.
Ира кивнула. Но внутри осталось странное чувство. Ведь на самом деле её отец умер тогда, вместе с мамой, давным-давно. К этому существу он не имел никакого отношения.
А как бы поступили вы? Простили? Помогли? Напишите в комментариях, что думаете. Мне правда важно ваше мнение. 👇