Старая цыганка схватила её за руку и прошептала имя свекрови. Она рассмеялась в лицо цыганке, а та ответила: - Твой дом уже не твой, красавица
– Мариш, просыпайся, соня. Я ушёл уже.
Дверь хлопнула. Марина приоткрыла один глаз и увидела записку на тумбочке. Ровный, аккуратный почерк Дмитрия: «Завтрак на столе. Кофе в термокружке, не остынет. Люблю. Твой Д.»
Она улыбнулась и прижала бумажку к груди. Пять лет вместе, а он всё так же оставляет записочки по утрам. Мелочь, а приятно.
– Люблю, и я тебя, – прошептала она в пустоту и потянулась.
За окном светило солнце. Воскресенье, можно валяться хоть до обеда. Но Марина встала – захотелось кофе, да и записка манила на кухню.
Она накинула халат, прошла босиком по коридору. Квартира встречала её теплом и уютом. Большая, светлая, трёхкомнатная, с высокими потолками и старым паркетом, который они с Димой так и не стали менять – жалко, красивый.
На кухне её ждал идеальный завтрак: омлет, тосты с джемом, свежевыжатый сок и термокружка с кофе. Марина села за стол, отпила кофе и блаженно зажмурилась.
– Хорошо-то как, – сказала она вслух.
Телефон пиликнул. Сообщение от Дмитрия: «Проснулась? Как завтрак?»
Она набрала в ответ: «Проснулась. Встала. Завтрак божественный. Скучаю уже. Когда приедешь?»
«Часа через два. Мама просила заехать к ней, помочь с сумками».
Марина замерла на секунду. Мама. Галина Ивановна.
– Ладно, – вздохнула она. – Помоги, конечно.
Она допила кофе, убрала посуду и пошла в душ. Воскресенье обещало быть ленивым и приятным. Может, погулять пойти? Или фильм посмотреть? Или просто поваляться с книжкой?
Вода лилась тёплая, расслабляющая. Марина стояла под душем и думала о том, какая же она счастливая. Муж любит, квартира есть, здоровье есть, молодость есть. Чего ещё желать?
Только детей.
Она уже хотела поговорить с Димой об этом. Через месяц у них годовщина – пять лет. Хороший повод задуматься о продолжении рода. Но пока боялась – вдруг он скажет «рано»? Вдруг не готов? Она решила подождать удобного момента.
Искупавшись и выключив воду, она услышала звук домофона.
– Кого там принесло? – удивилась Марина, вышла из душа, заворачиваясь в полотенце.
Она подошла к домофону, нажала кнопку.
– Кто?
– Открывай, я это.
Сердце ёкнуло. Галина Ивановна.
– Сейчас, – Марина нажала открыть и заметалась по квартире. Надо одеться, причесаться, убрать полотенце...
Дверь открылась своим ключом через минуту.
– Ты чего не встречаешь? – раздался голос из прихожей. – Я звоню, звоню, а ты не открываешь.
– Я в душе была, – Марина выскочила в гостиную, уже одетая в джинсы и футболку, но с мокрыми волосами. – Галина Ивановна, здравствуйте. Вы чего так рано?
– Рано? – свекровь прошла в квартиру, не снимая обуви. – Уже одиннадцать, между прочим. В моё время в одиннадцать уже обед готовили.
– Я... я не знала, что вы придёте, – растерянно сказала Марина. – Дима сказал, он к вам заедет...
– Ко мне он заедет, – перебила Галина Ивановна. – А я решила сама заехать. Пирожков вам привезла. С капустой. Дима любит.
Она поставила на стол пакет и оглядела кухню критическим взглядом.
– А чего это у тебя на столе не убрано? Завтракала? Одной тарелкой больше, одной меньше – какая разница? А помыть? А вытереть? Мухи будут, Марина. Мухи.
– Я только что из душа, – повторила Марина. – Потом уберу.
– Потом уберёт, – передразнила свекровь. – Ты всегда «потом». А по-человечески сразу нельзя? Вон, посмотри, пыль на полках. Давно тряпкой махала?
Марина сжала зубы.
– Убиралась в четверг.
– В четверг, – Галина Ивановна покачала головой. – А сегодня воскресенье. За три дня пыли накопилось – будь здоров. Неудивительно, что ты детей до сих пор не родила. В такой-то обстановке.
– При чём здесь это? – Марина почувствовала, как краска заливает щёки.
– При том, милая, что мужчине нужен уют. А какой уют, когда кругом пыль и грязь? Дима приходит с работы, хочет отдохнуть, а у тебя бардак. Он и расслабляется где попало.
– Дима никогда не жаловался.
– Дима у меня золотой мальчик, он и не пожалуется. Он всё терпит. А я вижу. Я мать, я всё вижу.
Марина молчала, сцепив руки под столом. Она знала эту тактику – если возражать, будет хуже. Лучше промолчать, переждать, и свекровь успокоится.
Не помогало.
– Ты вообще что сегодня есть будешь? – продолжала Галина Ивановна. – В холодильник загляни наверняка шаром покати. Диму чем кормить собралась?
– Я собиралась вечером в магазин сходить, – тихо сказала Марина.
– Вечером! Он приедет, есть захочет, а у тебя ничего нет! Вечером она пойдёт! А Дима голодный сидеть будет?
– Я успею. Он через час приедет.
– Через час! – свекровь всплеснула руками. – Господи, зачем я тебя только за сына отдавала? Ни готовить, ни убирать, ни детей рожать – ничего не умеешь.
Марина почувствовала, как к горлу подступили слёзы.
– Галина Ивановна, что вы в самом деле, – начала она, стараясь говорить ровно. – Я стараюсь. Правда.
– Старается она, – фыркнула свекровь и открыла холодильник. – Так и есть, шаром покати. Молоко, яйца, сыр... Это что, еда? А мясо где? А рыба? Мужчина без мяса не может!
– Я хотела сегодня купить...
– Хотела она, – передразнила Галина Ивановна. – Ладно, давай деньги, я сама схожу. Всё равно уже пришла.
– Что? – не поняла Марина.
– Деньги, говорю, давай. На продукты. Или у тебя нет? Ты же не работаешь, всё с Димы тянешь.
Марина вспыхнула.
– Я не тяну. Мы договаривались, что я занимаюсь домом, а Дима обеспечивает. Это наше общее решение.
– Общее, – хмыкнула свекровь. – Он у меня с детства приучен на себя работать, а тут жена сидит на шее и ничего не делает. Ладно, Бог с тобой. Сама схожу, на свои.
Она достала кошелёк и демонстративно отсчитала несколько купюр.
– Вот, держи, вам на еду, на потом. Схожу сама я и на свои куплю. Научу тебя готовить заодно. Покажу, как мой сын любит.
Марина смотрела на деньги, которые свекровь протягивала ей, и не брала.
– Не надо, – сказала она. – У меня свои есть.
– Какие свои? Ты же не работаешь.
– Дима даёт.
– Дима даёт, – снова передразнила свекровь. – А ты тратишь. Я знаю. Бери, не ломайся. Всё равно моему сыну пойдёт.
Она сунула купюры в карман Марининых джинсов и направилась к выходу.
– Я на рынок. К двум вернусь, будем обед готовить. А ты пока уберись нормально. Чтоб блестело.
Дверь хлопнула.
Марина стояла посреди кухни и смотрела на пакет с пирожками. Глаза защипало. Она села на стул и заплакала.
Слёзы катились сами собой, она даже не пыталась их остановить. Галина Ивановна умела выжимать из неё слёзы, как сок из лимона. Каждый визит заканчивался этим ощущением ничтожности, никчёмности, чужеродности.
Через полчаса вернулся Дмитрий.
– Мариш! Я дома! – крикнул он с порога.
Марина вытерла слёзы, но красные глаза спрятать не успела.
– Ты чего? – Дмитрий замер, увидев её. – Плакала? Что случилось?
– Ничего, – она улыбнулась через силу. – Просто фильм грустный смотрела.
– Какой фильм?
– Не помню уже, – она подошла, обняла его, уткнулась носом в плечо. – Как мама? Помог?
– А, да, – Дмитрий чмокнул её в макушку. – Сумки забрал у неё из дома. Она тут к нам собиралась, сказала, пирожки привезёт. Была уже?
– Была, – кивнула Марина. – Ушла на рынок. Сказала, к двум вернётся учить меня обед готовить.
Дмитрий засмеялся.
– Мама есть мама. Ты не обращай внимания, она же с добром. Хочет, чтобы у нас всё было хорошо.
– У нас и так всё хорошо, – тихо сказала Марина.
– Конечно, хорошо, – он обнял её крепче. – Всё отлично. А с мамой просто... она привыкла заботиться. Ты не обижайся.
Марина промолчала.
Они прошли в гостиную. Дмитрий сел на диван, включил телевизор. Марина прилегла рядом.
– Дим, – начала она осторожно. – А ты не хочешь поговорить про детей?
Он повернул голову, посмотрел на неё.
– Опять?
– Не опять, а вообще. Нам пять лет скоро. Мне двадцать восемь. Дальше будет поздно.
– Не поздно, – он отвернулся к телевизору. – Вон, сейчас в тридцать-сорок рожают, и ничего.
– Я не хочу в тридцать-сорок. Я хочу сейчас.
– Мариш, ну что ты начинаешь? Рано нам. Квартира не наша, между прочим. Мамина. Надо сначала на ноги встать.
– Мы уже на ногах, – Марина приподнялась на локте. – Ты работаешь, я дома. У нас всё есть.
– Всё есть, да не всё, – Дмитрий вздохнул. – Ребёнок – это ответственность. Это деньги. Это нервы. Мама говорит, что надо подождать.
– Мама говорит? – Марина почувствовала, как внутри закипает злость. – А ты сам что думаешь?
– Я думаю, что мама права. Она опытная, она знает.
– Она знает, – горько повторила Марина. – А я, значит, не знаю?
– Ну чего ты придираешься? – Дмитрий выключил телевизор. – Я просто говорю, что время не пришло. Давай через год об этом поговорим.
– Через год! – вскочила Марина. – Ты и через год скажешь то же самое! И ещё через год! А когда? Когда мне сорок будет?
– Не кричи, – Дмитрий поморщился. – Мама скоро придёт, услышит что мы ругаемся.
– А пусть слышит! – Марина уже не могла остановиться. – Пусть знает, что я хочу ребёнка! Пусть знает, что я не согласна ждать вечно!
Дверь открылась.
– Кто не согласен ждать? – раздался голос Галины Ивановны. – Чего вы орёте? На всю площадку слышно.
Она вошла с полными сумками, поставила их на пол и уставилась на Марину.
– Ты чего на мужа кричишь?
– Я не кричу, – Марина попыталась взять себя в руки. – Мы разговариваем.
– Разговаривают тихо, – назидательно сказала свекровь. – А у вас скандал. Из-за чего хоть?
– Из-за детей, – буркнул Дмитрий. – Маришке приспичило рожать, а я говорю, рано.
– Рано, – кивнула Галина Ивановна. – Конечно рано. Ты хоть понимаешь, что это такое? Ребёнок – это круглосуточно. Это без сна, без отдыха. А ты сама ещё ребёнок. Куда тебе?
– Я не ребёнок, – тихо сказала Марина. – Мне двадцать восемь.
– Двадцать восемь, – усмехнулась свекровь. – А ведёшь себя на шестнадцать. Убраться не можешь нормально, приготовить не умеешь. С таким подходом только детей мучить.
Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
– Я умею готовить. Я убираю. Я всё делаю.
– Делает она, – Галина Ивановна разбирала сумки, не глядя на неё. – Вон, посмотри, пыль на шкафу. Рукой проведи – чёрная. Это называется «всё делаю»?
– Мам, хватит, – вяло сказал Дмитрий.
– Чего хватит? Правду говорю. Нечего ей голову морочить, что она готова к детям. Не готова. И ты не готов, сынок. Вы сами ещё дети.
– Я не ребёнок, – повторила Марина, но голос её дрогнул.
– Иди лучше картошку чисть, – скомандовала свекровь. – Будем обед готовить. Научу тебя хоть чему-то.
Марина стояла, не двигаясь.
– Иди-иди, – Галина Ивановна махнула рукой. – Чего встала?
Она посмотрела на мужа. Дмитрий уткнулся в телефон, делая вид, что его тут нет.
Марина вышла на кухню. Взяла нож, картошку, начала чистить. Пальцы дрожали, нож то и дело соскальзывал.
– Осторожнее, – раздалось из-за спины. – Не порежься. Крови потом не оберёшься.
Марина не ответила.
Она чистила картошку и думала о том, как оказалась в этой жизни. Пять лет назад она выходила замуж за самого лучшего мужчину на свете. Любящего, заботливого, нежного. А сейчас... сейчас она стоит на чужой кухне, чистит картошку под присмотром свекрови, а муж сидит в гостиной и делает вид, что ничего не происходит.
Обед прошёл тяжело. Галина Ивановна комментировала каждое движение Марины: «Не так режешь», «Соли мало», «Мясо пережарила», «Картошка сырая». Марина молчала, только зубы сжимала до скрежета.
Дмитрий ел молча, не поднимая глаз.
– Ну как, сынок? – спросила свекровь. – Вкусно?
– Нормально, – буркнул он.
– «Нормально» – это не оценка. Скажи честно: пересолила или не досолила?
– Нормально, мам.
– Вечно ты за неё заступаешься, – вздохнула Галина Ивановна. – Ладно, ешьте. Я посуду помою, а то Марина опять неделю мыть не соберётся.
– Я помою, – тихо сказала Марина.
– Сиди уж, – отмахнулась свекровь. – А то разобьёшь чего.
Она встала и начала греметь тарелками. Марина смотрела на мужа. Он так и не поднял глаз.
Вечером, когда свекровь наконец ушла, Марина села рядом с Дмитрием на диван.
– Дим, – сказала она. – Нам нужно поговорить.
– О чём? – он не отрывался от телевизора.
– О твоей маме.
– Опять? – он закатил глаза. – Мариш, ну сколько можно? Мама помогает нам, заботится, а ты вечно недовольна.
– Она меня унижает, – голос Марины дрогнул. – Постоянно. Каждый раз. Ты не видишь?
– Она просто строгая. Привыкай.
– Пять лет я привыкаю! – Марина повысила голос. – Сколько можно?
– Тише ты, – шикнул Дмитрий. – Соседи услышат.
– А мне плевать на соседей! – закричала Марина. – Мне не плевать, что твоя мать считает меня никчёмной дурой, которая ни готовить, ни убирать, ни детей рожать не умеет! А ты молчишь! Ты всегда молчишь!
– А что я должен делать? – Дмитрий наконец повернулся к ней. – Выгнать мать? Сказать, чтобы не приходила? Она одна, Мариш. У неё никого, кроме меня.
– У неё есть ты, – Марина плакала уже в голос. – А у меня? У меня есть ты? Потому что сейчас мне кажется, что у меня никого нет.
– Глупости говоришь, – он попытался обнять её, но она отстранилась.
– Не трогай. Я серьёзно, Дим. Если так будет продолжаться, я не знаю, что делать.
– Вера, успокойся.
– Не успокоюсь! – она вскочила. – Я хочу, чтобы ты выбрал! Или я, или твоя мать!
Дмитрий посмотрел на неё долгим взглядом.
– Ты несерьёзно, – сказал он. – Нельзя так ставить вопрос. Она мать.
– А я жена.
– Это разные вещи.
– Для тебя – разные, – горько сказала Марина. – Для меня – нет.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Легла лицом в подушку и зарыдала.
Дмитрий не пришёл.
Утром она проснулась одна. На тумбочке лежала записка: «Уехал на работу. Вечером поговорим. Д.».
Марина скомкала бумажку и выбросила в мусорку.
Ей нужно было выйти, проветриться. Она оделась, взяла сумку и пошла в центр. Без цели, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах.
Она бродила по улицам, заходила в магазины, но ничего не покупала. Мысли крутились вокруг вчерашнего скандала. Может, она правда сгущает краски? Может, свекровь просто заботится, а она, Марина, слишком чувствительная?
Она зашла на рынок. Толпа, шум, запахи. Марина пробиралась между рядов, рассматривая овощи и фрукты, но не видя их.
И вдруг кто-то схватил её за руку.
– Пустите! – дёрнулась Марина.
Перед ней стояла цыганка. Старая, сморщенная, с чёрными глазами, которые смотрели прямо в душу. Она держала Марину за запястье и не отпускала.
– Не бойся, красавица, – заговорила она. – Не бойся. Я тебе правду скажу.
– Отпустите, – Марина пыталась вырваться. – Я не верю в гадания!
– А ты не верь, – усмехнулась цыганка. – Ты слушай.
Она наклонилась ближе, заглянула в глаза.
– Твой дом уже не твой, красавица. Понимаешь? Уже не твой.
– Что за бред? – возмутилась Марина. – У меня квартира, муж, семья.
– Квартира? – цыганка покачала головой. – Нет у тебя квартиры. Она на других записана. Ты просто гостья там. Временная.
Марина похолодела.
– Откуда вы знаете?
– Всё знаю, – старуха смотрела не мигая. – И ещё знаю: бабка злая мать мужа скоро выкинет тебя на улицу. Муж продал тебя матери. Ты станешь чужой в своей семье.
– Муж меня любит, – прошептала Марина.
– Любит? – усмехнулась цыганка. – Если любит, почему вчера за мать не заступился? Почему спать ушёл на диван? Почему молчит, когда тебя унижают?
Марина молчала. Слова цыганки били прямо в сердце. Откуда она это знала?
– Беги, красавица, – тихо сказала старуха. – Пока не поздно. Забирай документы, ценности, что есть. И уходи. Иначе останешься ни с чем.
– Куда мне бежать? – выдохнула Марина. – Это мой дом. Мой муж. Моя жизнь.
– Твоя, – кивнула цыганка. – Только не там. И не с ним.
Она разжала пальцы и исчезла в толпе, будто её и не было.
Марина стояла посреди рынка, сжимая запястье в том месте, где только что была цыганкина рука. Сердце колотилось где-то в горле.
– Бред, – сказала она вслух. – Сумасшедшая старуха. Всё у нас хорошо.
Но внутри уже поселился червячок сомнения. Да и всё по делу она сказала, как и было вчера.
Она пошла домой, но не прямой дорогой – петляла по улицам, стараясь оттянуть момент возвращения. Зашла в кафе, выпила кофе, потом ещё один. Сидела, смотрела в окно и думала.
Вспоминала последние месяцы. Как свекровь приходила всё чаще. Как Дмитрий перестал заступаться. Как замолкал, когда мать начинала критиковать Марину. Как однажды она услышала обрывок разговора: «Мам, ну давай не сейчас», – и свекровь ответила: «Потом будет поздно, сынок. Надо решать».
Что решать? О чём они говорили?
Она прогнала эти мысли. Глупости. Она накручивает себя. Цыганка просто сказала общие слова, которые подходят любой невестке со сложными отношениями со свекровью.
Марина вернулась домой к вечеру. Дмитрий уже был там.
– Где ты ходила? – спросил он. – Я волновался.
– Гуляла, – коротко ответила она.
– Одна?
– С кем я могу гулять? У меня здесь ни подруг, ни знакомых. Только ты и твоя мать.
Дмитрий вздохнул.
– Мариш, давай поговорим спокойно. Без криков.
– Давай, – она села напротив. – Говори, я вся во внимании.
– Я понимаю, что мама бывает сложной. Но она не со зла. Она просто хочет, чтобы у нас всё было хорошо. И она права во многом.
– В чём она права? – тихо спросила Марина.
– Ну... в том, что ты могла бы больше по дому делать. И готовить лучше. И вообще...
– И вообще – что? – перебила она. – Что я ничего не умею? Что детей рожать не готова? Что сижу на твоей шее?
– Я не это хотел сказать.
– А что ты хотел сказать, Дим? Скажи прямо. Ты считаешь, что твоя мать права? Что я никчёмная?
– Я считаю, что нам нужно работать над отношениями, – уклончиво ответил он. – И с мамой, и между собой. Я хочу, чтобы мы были счастливы.
Марина смотрела на него и видела, что он не понимает. Совсем. Он не видит проблемы. Для него всё нормально.
– Дим, – сказала она. – А ты меня любишь?
– Конечно, люблю.
– А если бы любил, ты бы защищал меня от своей матери.
– Она не нападает, – удивился он. – Она помогает.
– Она меня уничтожает, Дим. Медленно, по кусочкам. Каждый её визит – это удар. И ты это видишь, но молчишь.
– Мариш...
– Нет, послушай, – она встала. – Я серьёзно. Если так будет продолжаться, я не выдержу. Я или уйду, или с ума сойду.
– Не говори глупостей, – он тоже встал, попытался обнять. – Всё наладится.
– Когда?
– Скоро.
– Когда – скоро?
Он не ответил.
Марина выдохнула и пошла в спальню. На тумбочке лежали какие-то бумаги. Документы. Она взяла их, начала читать.
Договор дарения. Квартира переписана на Галину Ивановну. Единолично. Подпись Дмитрия стояла внизу.
Марина перечитала три раза, прежде чем поняла смысл.
– Дим, – позвала она тихо. – Дим!
Он вошёл.
– Что это?
Он посмотрел на бумаги и отвернулся.
– Это... это формальность. Мама просила.
– Формальность? – голос Марины задрожал. – Ты подарил ей квартиру. Нашу квартиру. Где мы живём.
– Она не наша, Мариш. Она всегда была мамина.
– Ты сказал, что это на время! Что это для налогов! Ты врал?
– Я не врал, – он избегал её взгляда. – Просто... так надо. Мама настояла.
– Мама настояла, – эхом повторила Марина. – А ты согласился. Не спросив меня.
– Это её квартира. Её и её мужа. Она имела право.
– А я? – Марина смотрела на него с ужасом. – Я кто? Жилец? Квартирантка?
– Ты моя жена.
– Жена без прав на жильё, – горько усмехнулась она. – Жена, которую в любой момент могут выставить на улицу.
– Никто тебя не выставит.
– А если твоя мать захочет?
Он молчал.
– Дим, – она подошла ближе. – Посмотри на меня. Скажи честно: я могу не бояться? Я могу быть уверена, что завтра не окажусь на улице?
Он молчал.
Марина смотрела на него и видела, как рушится её мир. Кирпичик за кирпичиком. Пять лет брака. Пять лет любви. Пять лет иллюзий.
– Ты продал меня, – прошептала она. – Как цыганка и говорила. Продал своей матери.
– Не говори ерунды...
– Это не ерунда! – закричала она. – Это правда! Ты выбрал её! Ты всегда выбирал её!
– Мариш...
– Не трогай меня!
Она выбежала из спальни, вылетела на лестничную клетку. Прислонилась к стене и зарыдала, смотря в окно.
Внизу, на улице, мелькнул знакомый платок. Цыганка стояла вдали у дерева и смотрела на неё.
Марина замерла.
– Я же говорила, – донёсся тихий голос в её голове. – Твой дом уже не твой.
Старуха повернулась и ушла в темноту.
Марина осталась одна. На лестничной клетке. В доме, который никогда ей не принадлежал. С мужем, который продал её за материнское одобрение.
И впервые в жизни она поняла: цыганка была права
Продолжение ниже