Женщина напротив меня в метро читала мой дневник. Тот самый – зелёная тетрадь с обложкой из журнальных вырезок. Туфли, сумочки, модели в пальто. Я сама клеила их обычным ПВА ещё в институте, на третьем курсе, когда верила, что из любой тетрадки можно сделать произведение искусства.
Я выбросила эту тетрадь десять лет назад. Засунула в мусорный пакет, не открывая, вместе с коробкой от обуви и старыми квитанциями за свет. Март, переезд, грязный подъезд, контейнеры во дворе. Я даже не обернулась.
И вот она – в руках незнакомой женщины на Серой ветке, где-то между Нагатинской и Нагорной. В вагоне было тесно, час пик, люди стояли в проходе, а мы сидели друг напротив друга, и между нами покачивался чей-то рюкзак.
Я тут же отвела взгляд. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле – бледное лицо, прямая спина, плечи чуть приподняты, как всегда после двенадцатичасовой смены за прилавком. Потом посмотрела снова. Нет. Не показалось. Обложка была той самой – чуть потрёпанная, с отклеившимся уголком в левом нижнем углу, где я посадила пятно от кофе. Пятно тоже было на месте. Коричневое, с неровными краями, похожее на карту маленького острова.
Женщина листала страницы медленно, аккуратно. Водила пальцем по строчкам. Иногда останавливалась, будто перечитывала. На ней была рубашка явно не по размеру – рукава закатаны в три оборота, ворот расстёгнут на две пуговицы. Ремень на джинсах затянут на последнюю дырку. Ближе к пятидесяти, может чуть моложе. Короткая стрижка. Лицо спокойное, без напряжения, как у человека, который читает что-то знакомое и давно привычное.
Она читала мой дневник так, будто имела на это право.
Меня затошнило. Не от вагонной качки – от самой мысли, что кто-то чужой водит пальцем по моим словам. По тем вечерам, когда я сидела на кухне в съёмной квартире на Каширке и писала в эту тетрадь, потому что больше говорить было не с кем. Глеб приходил поздно. Или не приходил вовсе. А я заполняла страницу за страницей – про суп, который остыл, про звонок, который так и не раздался, про батарею, которая гудела по ночам так, что стены дрожали.
Два года мы прожили. С двадцати трёх до двадцати пяти – вся моя молодая, глупая, влюблённая жизнь уместилась в этот брак. Свадьба в четырнадцатом. Развод в шестнадцатом. Между ними – серёжка.
Я нашла её в феврале. Маленькая, серебряная, с бирюзовым камешком. Камешек был круглый, гладкий, размером с горошину. Лежала на дне кармана его зимней куртки – я полезла за перчатками и нащупала. Глеб сказал – коллеги отмечали день рождения, кто-то обронил за столом. Я промолчала. Положила серёжку на полку в прихожей, рядом с ключами и мелочью. А потом не могла перестать о ней думать.
Кто носит одну серёжку? У кого-то есть парная. У кого-то конкретного, с именем и лицом, и эта женщина была в его куртке достаточно близко, чтобы серёжка выпала из уха в карман. Я не устраивала сцен. Не проверяла его телефон. Просто стала замечать то, что раньше не хотела видеть. Поздние возвращения – не в десять, как он говорил, а ближе к полуночи. Запах чужих духов – сладких, приторных, таких, от которых щипало в носу. Я ненавидела этот запах. И его привычку целовать меня в лоб, когда он врал, – быстро, мимоходом, не глядя в глаза.
В марте я ушла. Собрала вещи, пока Глеб был на работе. Мама приехала на такси к двум часам, помогла перетаскать коробки. Их было немного – четыре. Два года брака, четыре коробки. Дневник лежал на дне одной из них – я увидела зелёную обложку и почувствовала, как горло сжалось. Открывать не стала. Засунула в пакет и вынесла к контейнерам вместе с мусором.
С тех пор прошла целая жизнь. Мне тридцать пять. Я работаю фармацевтом в сетевой аптеке у метро Нагатинская – перевелась сюда в январе, ближе к новому дому. Снимаю однушку в Бирюлёво. Чисто, тихо, ни одной фотографии на стенах. Соня, моя напарница по сменам, как-то зашла ко мне за забытым зонтом и сказала: «Кир, у тебя тут как в гостинице. Только библии на тумбочке не хватает». Она права. Мне так проще. Никаких следов прошлого. Никаких тетрадей.
И вот я еду в метро после смены, пальцы сухие, кожа на костяшках розовато-белая, потрескавшаяся от антисептика, – и женщина напротив читает мой дневник.
Поезд остановился на Нагорной. Двери открылись. Женщина закрыла тетрадь и убрала её в холщовую сумку. Встала. Я поднялась следом.
Не знаю, зачем. Просто встала и вышла. До моей станции было ещё две остановки, но ноги уже несли меня по платформе. Женщина шла к эскалатору спокойно, не торопясь. Сумка болталась на плече. Я шла за ней и думала – что я делаю? Зачем иду за незнакомой женщиной? Что скажу? Отдайте мой дневник? Это мои слова, мои вечера, моя боль – верните?
На улице было холодно. Начало марта, мокрый снег, фонари размазывались в лужах. Под ногами хлюпало. Женщина свернула к кафе на углу – из тех маленьких, с запотевшими окнами и меню на грифельной доске у входа. Открыла дверь. Внутри было тепло и пахло корицей.
Я стояла на тротуаре и смотрела, как она садится у окна. Как снимает куртку. Как достаёт из сумки тетрадь и кладёт рядом с собой, не открывая. Заказывает чай.
Я вошла.
– Извините, – сказала я.
Голос прозвучал тише, чем я хотела. Женщина подняла голову. Глаза внимательные, без удивления, без раздражения. Как будто она ждала, что кто-нибудь к ней подсядет.
– Да?
– Эта тетрадь, – я показала на дневник. – Откуда она у вас?
Женщина посмотрела на обложку. Потом на меня. Несколько секунд – тишина, только звякнула ложка за соседним столиком.
– А вы почему спрашиваете?
– Потому что она моя.
Пауза. Она не отодвинула тетрадь, не прижала к себе. Просто смотрела.
– Присядьте, – сказала она.
Голос был низкий, чуть хрипловатый. С паузами между словами, как будто каждое проверяла на вес перед тем, как произнести вслух.
Я села напротив неё. На столе стояла её чашка, рядом лежала тетрадь. Зелёная обложка, вырезки из журналов, пятно от кофе. Между нами – тридцать сантиметров и десять лет.
***
Её звали Жанна. Она заказала мне чай, не спрашивая, какой. Принесли мятный. Я обхватила чашку и почувствовала, как пальцы потихоньку отогреваются.
– Я знаю, чей это дневник, – сказала Жанна. – Давно знаю.
– Откуда?
– Нашла у мусорных баков. В апреле шестнадцатого. Во дворе дома на Каширке – знаете, пятиэтажка, жёлтый кирпич, рядом была аптека?
Я знала. Я там жила. Четвёртый этаж, однокомнатная, окна на школьный двор.
– Я жила этажом выше. На пятом. У меня тоже гудело. Та же батарея, одна труба на весь стояк. По ночам – как будто кто-то тянет ноту на виолончели. Низкую, тягучую. Невозможно привыкнуть.
Я опустила руки на стол. Ладони стали мокрыми.
– Вы жили в том же доме?
– Да. Переехала туда в тринадцатом. Ушла в шестнадцатом.
Я пыталась вспомнить. Пятый этаж. Кто-то точно жил наверху – иногда слышала шаги, музыку. По утрам хлопала дверь, стучали каблуки по лестнице. Но лицо не вспоминалось. Мы не здоровались. Я вообще мало с кем здоровалась в те годы – приходила с работы, закрывалась в квартире и сидела одна.
– Вы нашли тетрадь у контейнеров, – сказала я медленно. – И забрали.
– Да.
– Зачем?
Жанна сомкнула пальцы на кружке. Задержала взгляд на столе. Я заметила, что на безымянном пальце нет кольца. Просто палец – голый, бледный.
– Увидела обложку. Вырезки из журналов – яркие, аккуратно наклеенные. Подумала – кто-то выбросил что-то рукодельное. Я люблю такие вещи, всегда любила. Открыла – а там почерк. Записи. Дневник.
– И вы его прочитали.
– Не сразу. Сначала хотела выбросить обратно. Чужие записи – это чужая жизнь. Я понимала. Но первая страница – там было про дом. Про подъезд, про вид из окна на школьный двор. И я подумала: это же мой дом. Этот человек живёт рядом. Может, даже этажом ниже.
Она говорила без оправданий. Без извинений. Просто рассказывала, как было.
– Я читала его две недели. По вечерам, после работы. Садилась на кухне, заваривала чай и читала. Как книгу.
– Это не книга. Это мои записи. Мои мысли.
– Я понимаю, – Жанна кивнула. – И я должна вам кое-что рассказать. Давно собиралась.
Что-то в её голосе изменилось. Стало тише. Жёстче. Как будто фраза далась ей с усилием, как тяжёлая дверь, которую толкаешь плечом.
– В дневнике вы писали про мужа. Называли его «Г.». Писали, что он приходит поздно. Что пахнет чужими духами. Что нашли серёжку в куртке. Что готовите ужин, а он не приходит.
Я молчала. Ждала.
– Я читала и не понимала сначала. Думала – бедная женщина, тяжёлая история, бывает. А потом стала замечать совпадения. Четвёртый этаж – я жила на пятом. Вид на школу – я тоже видела эту школу из кухни. Кран в ванной, который подтекает. Подъезд с облупленными перилами. Всё – моё, только этажом ниже. И тогда я поняла, кто «Г.».
– Откуда вы знаете его имя?
Жанна отпила чай. Поставила посуду ровно на след от предыдущего раза – привычка, которую замечаешь только у людей, годами сидящих за одним и тем же столом.
– Потому что я с ним встречалась. Год. С пятнадцатого по шестнадцатый. Он говорил мне, что живёт один. Что бывшая жена уехала к родителям и они давно оформили развод. Я верила. У меня не было причин не верить.
Кафе продолжало жить вокруг нас – кто-то смеялся, звенела посуда, шипела кофемашина. А я сидела и смотрела на женщину, которая только что сказала мне то, чего я не знала всё это время.
– Я встречалась с вашим мужем, – повторила Жанна. Медленно, раздельно, глядя мне в глаза. – Я не знала, что он женат. Клянусь вам. Не знала – пока не прочитала ваш дневник.
***
Тишина длилась, наверное, минуту. Может, больше. За окном проехала машина, фары мазнули по стеклу и ушли.
Я ждала, что внутри поднимется злость. Или обида. Или хотя бы что-то похожее на те вечера, когда я сидела на кухне и не могла заснуть. Но ничего не поднялось. Только усталость. Тяжёлая, ровная, привычная – как шум за стеной, к которому давно перестала прислушиваться.
– Расскажите, – сказала я.
Жанна выпрямилась. Отодвинула чай.
– Мы познакомились в подъезде. Весна, пятнадцатый год. Он помог мне с дверью – замок заедал, я возилась с ключом, он поднимался мимо и предложил помочь. Разговорились. Он сказал – живу на четвёртом, один, после развода. Я не стала проверять. Он говорил, что не сидит в соцсетях, – я и не искала. Зачем? Он был обаятельный. Спокойный. Умел слушать. Ну, – она чуть усмехнулась, – или делал вид.
– Он умел. В этом его сила. Смотрел так, будто ты единственный человек на земле. А потом уходил, и ты понимала, что он не запомнил ни слова.
– Да. Именно. Он приходил ко мне вечерами. Два-три раза в неделю. Говорил, что задерживается на работе, потом заезжает. Приносил вино, иногда еду. Оставался до одиннадцати, может до полуночи. Потом уходил. Говорил – рано вставать. Я не думала, что он спускается на один этаж и открывает ключом другую дверь.
Я вспомнила. Он возвращался к полуночи. Целовал меня в лоб. Говорил – пробки, метро, устал. А от него пахло.
– «Climat», – сказала Жанна.
– Что?
– Мои духи тогда. «Climat». Ланком. Сладкие, приторные – я и сама понимала. Выбросила флакон в тот же день, когда дочитала дневник.
Воздух стал плотнее. Я вспомнила запись – слово в слово: «Г. опять пришёл поздно. Пахнет чужими духами. Сладкими, приторными. Я написала это и сижу, и не знаю, что делать». А этажом выше в ту же ночь Жанна, наверное, мыла бокалы после его ухода и думала, что всё хорошо.
– Я прочитала дневник за две недели, – продолжала Жанна. – И всё стало на места. Вы описывали квартиру – четвёртый этаж, одна комната, вид на школу. Я знала эту квартиру – не бывала внутри, но видела ту же школу из своего окна, только чуть выше. Вы упоминали, что Глеб обещал починить кран – и мне он обещал то же, только «у себя дома». Одними и теми же словами, наверное. Вы ждали его вечерами – а он в это время сидел у меня. Я ждала, пока он уйдёт – а он спускался к вам.
Она остановилась. Потёрла переносицу.
– Я прочитала, как вы ждёте его с ужином. Как убираете со стола нетронутую тарелку. Как нашли серёжку. Как пишете ночью, потому что не можете заснуть. И я поняла – он врал нам обеим. Мне – что свободен. Вам – что задерживается на работе. Год. Целый год. Каждый вечер – лестница вверх, лестница вниз.
– И что вы сделали?
– Сначала ничего. Два дня ходила с этим внутри и не могла ни есть, ни спать. Перечитывала отдельные страницы. Пыталась представить вас – внизу, за полом, за перекрытием. Потом позвонила ему. Сказала – приходи, разговор есть. Он пришёл. С вином, как обычно. С улыбкой. Сел на кухне, откупорил бутылку. Спросил, что случилось.
Жанна повернула голову к окну. Фонарь освещал половину её лица – скулу, подбородок, короткую прядь надо лбом. И тогда я увидела серёжку.
Маленькая. Серебряная оправа. Бирюзовый камешек – круглый, гладкий, размером с горошину.
Парная. Та самая, вторая.
Я смотрела на неё и чувствовала, как всё внутри становится очень тихим. Никакого крика, никакого звона. Просто тишина и ровное, спокойное понимание: вот она, та женщина, чью серёжку я нашла в кармане куртки Глеба. Она сидит передо мной в маленьком кафе на Нагорной. Пьёт мятный чай из белой кружки. И в ухе у неё – пара к той серёжке, которую я положила на полку в прихожей.
– Серёжка, – сказала я. – Бирюзовая. Я нашла парную в куртке Глеба. В феврале шестнадцатого.
Жанна машинально тронула мочку уха. Пальцы замерли.
– Он подарил мне их на Новый год. Пару. Я потеряла одну – думала, где-то на улице, может в сугробе. Искала. Не нашла. А она оказалась в кармане его куртки.
– В кармане его куртки, – повторила я.
Мы посмотрели друг на друга. И я поняла, что не злюсь на неё. Не могу. Она не знала. Верила ему так же, как я верила. Он врал нам одинаково – одними и теми же словами, одним и тем же голосом.
– Что было дальше? – спросила я. – Когда он пришёл с вином.
– Я положила дневник на стол. Открыла на странице, где вы писали про духи. И сказала: «Прочитай».
– И он?
– Побледнел. Сел. Долго не мог ничего сказать. Потом стал объяснять – что между вами давно всё плохо, что он хотел уйти, но не мог решиться, что со мной ему по-настоящему хорошо. Что я должна его понять.
– Он и мне так говорил. Про «по-настоящему». Про «должна понять».
– Я сказала ему – уходи, – Жанна произнесла это без злости, просто констатируя. – Он ушёл. Позвонил на следующий день. И через день. И через неделю. Я не ответила ни разу.
***
За соседним столиком кто-то смеялся в телефон. Бариста гремел чашками. Обычное кафе, обычный мартовский вечер. А я сидела напротив женщины, которая когда-то была причиной моих слёз, – и она об этом не знала, и я об этом не знала, и мы обе были обмануты одним человеком, который целовал меня в лоб и шёл к другой.
– Через два месяца я съехала. Не из-за него – просто не могла больше жить в том доме. Каждый раз, когда поднималась по лестнице мимо четвёртого этажа, я думала про ваш дневник. Про вас. Про то, как вы сидели внизу и не знали, что происходит наверху.
– Я так и не узнала, – сказала я. – До сегодняшнего дня. Всё это время думала – кто? Иногда представляла. Молодая. Красивая. Уверенная. А потом переставала думать, потому что невозможно думать об этом бесконечно. В какой-то момент просто устаёшь.
– Я не молодая и не красивая, – сказала Жанна. – Мне тогда было тридцать восемь. Бухгалтер. Разведённая давно. Жила одна, работала, варила варенье по выходным. Не тот типаж, которого боятся жёны.
– Он выбирал не типаж. Он выбирал тех, кто поверит.
Жанна опустила глаза. Медленно.
– А Глеб? – спросила я. – Что с ним потом?
– Звонил. Обеим, как я поняла. Вам ведь тоже?
– Да. Месяца два. Я не брала трубку. Потом сменила номер. Он перестал.
– И мне перестал. В какой-то момент исчез. Может, нашёл кого-то. Может, нет. Мне всё равно.
Мне тоже было всё равно. Первый раз за долгое время я подумала о Глебе – и ничего не почувствовала. Ни обиды, ни горечи, ни даже любопытства. Как будто он был персонажем из чужой истории, которую кто-то пересказал мне давным-давно. Имя помню. Лицо – уже нет.
– Знаете, что меня поразило? Не обман. Обман – ладно, бывает. Люди врут. А то, как он это устроил. Один подъезд. Один стояк. Одна батарея на двоих. Он даже не утруждался – просто ходил по лестнице.
Я представила это. Глеб выходит из квартиры на четвёртом. Поднимается на один пролёт. Стучит. Жанна открывает. Он улыбается. Проходит. А моя тарелка с ужином стоит на столе этажом ниже и остывает.
– Он ленивый. Всегда был.
Жанна тихо рассмеялась. Коротко, без веселья – скорее от узнавания.
– Да. Даже для измены не хотел далеко ходить.
Мы не говорили, наверное, минуту. Я посмотрела в окно. Снег перестал, но лужи блестели в свете фонарей. Прохожие шли мимо кафе, не глядя внутрь.
– А дневник? – спросила я. – Почему он у вас до сих пор?
Жанна посмотрела на тетрадь. Провела рукой по обложке – по вырезкам, по кофейному пятну.
– Потому что он спас меня. Без него я бы жила с Глебом ещё год, может два. Верила бы словам. Варила бы борщ, ждала бы по вечерам, радовалась бы вину. А потом узнала бы правду – случайно, как это всегда бывает, – и мне было бы сорок, и я стояла бы посреди пустой кухни и думала, на что потратила время.
Она покрутила кружку на блюдце.
– Ваш дневник рассказал мне правду, которую Глеб не рассказал бы никогда. Я ношу его с собой – не каждый день. Но иногда достаю и перечитываю. Одну-две страницы. В метро, в очереди, перед сном.
– Зачем?
– Это напоминание. О том, что я приняла правильное решение. Ушла, когда нужно было уйти. Не оглянулась.
«Не оглянулась». Я тоже не оглянулась – тогда, у контейнеров. И потом, когда уезжала. И всё время после. Только Жанна ушла и пошла дальше. А я ушла – и остановилась. Квартира без фотографий. Ни одного звонка вечером. Соня шутит, что я «в свободных отношениях с одиночеством». А я не шучу. Мне просто страшно. До сих пор.
– Странно. Вы прочитали мой дневник. Знаете обо мне всё. А я о вас – ничего.
– Не всё, – Жанна чуть улыбнулась. – Только то, что двадцатипятилетняя вы доверила тетрадке. А это не вся вы.
– Это было многое.
– Да. Но вы тогда были очень несчастны. А сейчас – какая вы сейчас?
Вопрос попал точно. Какая я сейчас? Мне тридцать пять. Я работаю в аптеке. Считаю таблетки и выдаю рецепты. Снимаю квартиру, в которой нет ничего моего, кроме зубной щётки и сменной одежды. Последний раз была в кино три месяца назад – одна, на дневной сеанс. Соня зовёт гулять, я отказываюсь. Мне не скучно. Мне никак. Просто – никак.
– Нормальная. Живу. Работаю.
– Это не ответ.
– Это самый честный ответ, который у меня есть.
Жанна не стала давить. Просто взяла тетрадь и положила на стол между нами.
– Хотите посмотреть?
Я смотрела на зелёную обложку. Когда-то я запихнула эту тетрадь в мусорный пакет, потому что не могла вынести саму мысль, что где-то существуют записи каждого вечера, когда я была дурой. Каждого ужина, приготовленного для человека, который врал мне каждый вечер. Каждой ночи, когда я лежала без сна и слушала, как хлопает подъездная дверь.
Я протянула руку.
– Да.
Взяла тетрадь.
***
Страницы пожелтели. Почерк – мой, но будто чужой: крупный, с нажимом, буквы наклонены вправо сильнее, чем я пишу сейчас. Тогда рука давила на ручку так, что на обратной стороне листа оставались борозды.
Первая запись – январь пятнадцатого. «Г. подарил мне шарф на Новый год. Красивый, мягкий, бордовый. Я обрадовалась, а он смотрел так, будто ждал чего-то большего от моей реакции. Обняла его крепче. Этого хватило».
Я листала. Февраль. Март. Лето. Записи становились короче. «Г. снова пришёл поздно». «Не позвонил до шести». «Сказал, что был у друзей – но рубашка пахнет иначе». К осени пятнадцатого буквы наезжали друг на друга: «Мне кажется, что я схожу с ума. Или он обманывает, или я придумываю. И я не знаю, что из этого хуже».
Жанна ждала. Не торопила.
Февраль шестнадцатого. «Нашла серёжку. Маленькая, серебряная, бирюза. В кармане его куртки. Он сказал – чужая, с корпоратива. Промолчала. Положила на полку. И весь вечер думала – кто носит одну серёжку? У кого есть вторая?»
А потом – март. Последние записи. Короткие, рваные, почти без знаков препинания. «Собираю вещи мама приедет в два забираю только своё тетрадь на дне коробки не открываю не хочу помнить выброшу».
И последняя страница.
Я перевернула её и замерла.
Там была запись, которую я не помнила. Может, написала и тут же забыла – в тумане того дня, когда всё вокруг было картонным. Четыре слова. Крупным почерком, с нажимом – ручка порвала бумагу на букве «б».
«Когда-нибудь мне будет не больно».
Я закрыла тетрадь.
Жанна смотрела на меня. Не спрашивала. Не утешала. Просто была рядом – как человек, который понимает, что сейчас слова лишние.
– Знаете, – сказала я, – когда я увидела тетрадь в ваших руках в метро, мне хотелось вырвать её. Прижать к себе и уйти. Или сжечь.
– А сейчас?
– А сейчас не хочу.
Я повернула тетрадь и протянула ей.
– Пусть побудет у вас. Вам она нужнее.
Жанна покачала головой.
– Нет. Она вернулась к вам. Так правильно.
– Она нашла меня через вас.
– Может быть. Но она ваша. Там ваши слова. И вот это, последнее, – Жанна кивнула на тетрадь, – тоже ваше.
«Когда-нибудь мне будет не больно». Я написала это десять лет назад, сидя на полу полупустой квартиры, рядом с коробками и пакетом для мусора. Мне было двадцать пять, я уходила от мужа, который врал мне каждый вечер, и не знала, куда иду. Не верила в эти слова, когда писала их. Они были просто – надежда, брошенная в пустоту. Записка, которую кладут в бутылку и бросают в воду.
А бутылку подобрали. В маленьком кафе на Нагорной, за столиком у запотевшего окна.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За то, что не выбросили.
Жанна посидела секунду, потом достала из сумки ручку и листок – квитанцию из продуктового – и написала номер телефона. Почерк ровный, цифры с лёгким наклоном влево. Мой наклоняется вправо. Мы даже пишем в разные стороны.
– Позвоните, если захотите, – сказала она. – Или не звоните. Я в Нагорном, далеко не уехала.
Я взяла листок. Убрала в карман куртки. И подумала, что в этом кармане когда-то лежала чужая серёжка с бирюзовым камешком, а теперь лежит номер телефона женщины, которая все эти годы носила парную.
Мы вышли из кафе вместе. Мокрый снег кончился, асфальт блестел в свете фонарей. Жанна повернула направо – к домам. Я – налево, к метро.
Дневник лежал в моей сумке. Зелёная тетрадь с обложкой из журнальных вырезок, с кофейным пятном в левом нижнем углу. Я несла его по мокрой улице – и не торопилась. Впереди было метро, потом дорога домой, потом пустая квартира. Но в сумке лежала тетрадь, которая прошла через чужие руки и вернулась.
Впервые за долгое время мне не хотелось ничего выбрасывать.
На последней странице – четыре слова, написанные рукой, которая давила на ручку сильнее, чем нужно.
«Когда-нибудь мне будет не больно».
Мне не больно.