Чек выпал из внутреннего кармана куртки, когда я вытряхивала мелочь перед стиркой. Маленький, глянцевый, свёрнутый вдвое. Я развернула его машинально – бухгалтер за тридцать лет привыкает читать каждую бумажку. «Ювелирный салон «Карат». Кольцо. 38 000 руб.»
Я перечитала три раза. Потом опустилась на табуретку в коридоре и перечитала ещё раз.
Егор не встречался ни с кем. Или я так думала.
Мой сын – двадцать семь лет, инженер, тихий, спокойный – приходил с работы в одно и то же время. Ужинал со мной на кухне, где из года в год ничего не менялось: клеёнка в мелкий цветочек, календарь на стене с аккуратно зачёркнутыми днями, занавеска с подсолнухами, которую я повесила ещё при Гене. Егор садился на своё место – спиной к окну – и ел молча. Потом уходил к себе в комнату, где до сих пор висели школьные грамоты над столом, потому что я не разрешала их снять. «Это же твои достижения», – говорила я. Он не спорил. Он вообще редко спорил.
Я знала его расписание лучше, чем своё. Понедельник – работа до шести. Среда – иногда задерживается, проект, сроки. Суббота – к другу Лёше, возвращается к десяти. Ни разу за последние годы он не упомянул ни одну девушку. Ни имени. Ни намёка. Я спрашивала однажды, года полтора назад. «Егор, а ты не думаешь... ну, познакомиться с кем-нибудь?» Он пожал плечами: «Мам, некогда». И я успокоилась. Мне было удобно в этом «некогда».
А тут – кольцо.
Тридцать восемь тысяч – это не бижутерия. Это обручальное. Или помолвочное. Для кого-то, о ком я не знала ничего. И купил он его не для меня – у меня день рождения в октябре, до него ещё далеко.
Я спрятала чек обратно в карман. Закинула куртку в машинку. И весь вечер просидела на кухне, уставившись на календарь. Привычка зачёркивать дни осталась ещё с тех пор, когда я вела табели на работе. Каждое утро – крестик в клетке. Зачёркнутые дни тянулись ровными рядами, март только начался, а я уже довела линию до шестого числа.
Гена бы знал, что делать. Гена всегда знал.
Но Гены не было уже семь лет. Сердце остановилось прямо на работе, в обеденный перерыв. Коллеги вызвали скорую, но было поздно. Ему было пятьдесят два. Мне – сорок семь. Егору – двадцать. И после этого всё как будто замёрзло. Не сразу – сначала были похороны, поминки, звонки, бумаги, оформление. Потом – пустота. А потом я привыкла к этой пустоте и перестала замечать, что живу в ней.
Квартира осталась такой, как при нём. Его ботинки в прихожей – зимние, коричневые, со стоптанными пятками. Я не смогла выбросить. Каждый раз, когда наклонялась за своими туфлями, видела их – и на секунду казалось, что он сейчас выйдет из ванной и скажет: «Лар, мы опаздываем». Его кружка стояла на полке – синяя, с отбитым краем. Я не пила из неё, но и не убирала. И я – в его кофте. Серой, с перламутровыми пуговицами, чуть великоватой мне в плечах. Он привёз её из командировки в Калугу за год до смерти. Кофта давно выцвела, манжеты обтрепались, в одном месте разошёлся шов. Но я надевала её каждый вечер. Застёгивала пуговицы – одну за другой, снизу вверх – и будто он ещё тут. Будто обнимает.
Егор вернулся в девять.
– Мам, ты ужинала?
– Тебя ждала. Егор, ты ужинать будешь?
Я задавала этот вопрос каждый вечер. Каждый. Как пароль на вход в нашу маленькую жизнь на двоих. Если он отвечал «буду» – значит, всё в порядке. Мир на месте.
– Буду, – он снял кроссовки, остановился на полсекунды у порога кухни – привычка, которую я замечала, но никогда не спрашивала о ней, – и прошёл к столу.
Я разогрела суп. Поставила тарелку. Села напротив. Смотрела, как он ест. Двадцать семь. Взрослый мужчина, широкие плечи, руки большие – а я до сих пор видела того мальчика, который в первом классе боялся остаться в школе без меня. Говорит негромко, ровно – даже когда спорит, голос не поднимается. Просто становится чуть медленнее, будто он взвешивает каждое слово.
– Ты где был?
– У Лёши. Я же говорил.
– Долго сегодня.
– Пробки на Егорьевском.
Он не смотрел на меня. Ел суп и листал что-то в телефоне. Раньше он не брал телефон за столом – я приучила его ещё в школе. А ещё я вспомнила: неделю назад он поставил пароль на экран. Раньше разблокировка была простым свайпом – я это знала, потому что однажды искала его телефон, чтобы позвонить со своего на его, когда потеряла свой в сумке.
Я ничего не сказала. Убрала тарелки. Вытерла стол. Протёрла плиту – хотя она была чистая. Мои пальцы двигались сами – мелко, быстро, по краю тряпки. Привычка тридцати лет за калькулятором: руки всегда в движении, всегда что-то перебирают, разглаживают, ровняют. Потом я легла. И до трёх часов ночи лежала в темноте и думала.
***
На следующий день на работе я не могла сосредоточиться. Цифры в квартальном отчёте плыли перед глазами, строчки путались. Я работала бухгалтером в управляющей компании ЖКХ – тридцать лет, одна контора, один кабинет на втором этаже с видом на парковку. Коллеги менялись, начальники менялись, программы менялись – а я сидела за тем же столом и сводила дебет с кредитом. После Гениной смерти работа стала спасением. Единственным местом, где от меня требовались конкретные действия, а не просто – жить дальше. Цифры не обманывали, не уходили, не болели сердцем в обеденный перерыв. Цифры были надёжными.
Но сейчас я не могла думать ни о чём, кроме чека.
Кому он купил кольцо? И почему я ничего не знала? Мы жили в одной квартире. Двухкомнатная панелька в Раменском, стены настолько тонкие, что я слышала, когда он кашлял ночью. Слышала, как он включает воду в ванной. Слышала, как скрипит его компьютерное кресло, когда он работает допоздна – проектирует системы вентиляции, чертежи, расчёты. Я слышала каждый его шаг. Но не слышала главного.
После работы я зашла в его комнату. Не рыться – просто посмотреть. На столе – два монитора, рулон чертежей, кружка с остатками кофе. Книжная полка – учебники по инженерии, пара фантастических романов. В шкафу – обычные вещи: джинсы, толстовки, футболки. Но на верхней полке, за стопкой свитеров, я нашла пакет. Бумажный, плотный, с логотипом магазина одежды. Внутри – рубашка. Тёмно-синяя, приталенная, с биркой. Ещё ни разу не надёванная. Не его стиль. Егор всю жизнь носил свободные вещи – толстовки с капюшоном, растянутые футболки. А эта рубашка была как для свидания. Или для знакомства с чьими-то родителями.
Я положила пакет обратно. Руки перебирали край свитера – привычный жест, который я даже не замечала. Не от злости тряслись – от непонимания. Мой сын жил со мной под одной крышей и вёл другую жизнь. А я – мать, которая считала, что знает о нём всё, – не замечала ничего.
В среду он задержался. «Проект горит, буду к девяти», – написал в мессенджере. Я ответила «хорошо» и поставила суп на медленный огонь. Потом достала телефон и открыла карту. Набрала «Ювелирный салон Карат». Три точки – в Москве, в Люберцах, в Жуковском. Жуковский – это совсем рядом с нами, двадцать минут на электричке. Там Егор учился на курсах повышения квалификации два года назад. Или говорил, что учился.
В четверг я наблюдала. Он пришёл вовремя, в шесть. Ужинал. Ушёл к себе. Но в половине девятого вышел в коридор и тихо – он думал, что я не слышу – разговаривал по телефону. Шёпотом. Я различила только: «Да, в субботу. Скажу. Потом. Обещаю».
Обещаю. Это слово кольнуло.
В пятницу он принёс домой два пакета из продуктового. Вообще-то продукты покупала я – всегда, по списку, строго по четвергам. А тут он сам. Молоко, печенье, яблоки и – пачка детского сока с трубочкой. Яблочный, с зайцем на коробке.
Я стояла в коридоре и смотрела, как он разгружает пакеты. Детский сок. Зачем двадцатисемилетнему мужчине детский сок?
– Это для кого? – спросила я, кивнув на коробочку.
Он замер. На секунду – но я заметила.
– Для Лёшиного племянника. Завтра еду к нему, обещал привезти.
Легко. Гладко. Как будто заранее подготовил ответ.
В субботу я решилась.
Егор вышел из дома в два часа дня. Я подождала минуту, накинула пальто и спустилась следом. На лестнице руки тряслись – я схватилась за перила и заставила себя дышать ровнее. Мне было стыдно. За пятьдесят – и слежу за собственным сыном, как героиня дурного сериала. Но я не могла спросить прямо. Если бы спросила – он отмахнулся бы, как с детским соком. А мне нужно было увидеть.
Он шёл к остановке быстрым шагом – широко, уверенно. Сел в автобус до станции. Я вошла через заднюю дверь, протиснулась в конец салона. Сердце колотилось так, что казалось – весь автобус слышит. Бабушка рядом посмотрела на меня с подозрением. Я отвернулась к окну.
На станции он перешёл на платформу и сел в электричку до Жуковского. Двадцать минут пути. Я зашла в соседний вагон и села у окна. За стеклом мелькали заборы, гаражи, остатки снега на обочинах. Раньше мы с Геной ездили этой электричкой на рынок в Жуковский по воскресеньям – он любил покупать рыбу у одного и того же продавца, дядьки с усами, который всегда шутил: «Берите судака, Геннадий Палыч, он сегодня свежее вас!» Давно это было. В другой жизни.
В Жуковском Егор вышел и пошёл пешком. Уверенно – не сверяясь с телефоном. Не оглядываясь. Значит, ходил этим маршрутом не раз и не два. Мимо продуктового, мимо аптеки, через двор с детской площадкой. Пятиэтажки, хрущёвки, облупившаяся лавочка у подъезда.
Он вошёл в третий подъезд.
Я осталась стоять через дорогу, за закрытым киоском с мороженым. Март, холодно, ветер забирался под пальто. Я засунула руки в карманы и стала ждать.
Прошло сорок минут. Я уже думала, что он останется надолго и мне придётся уехать ни с чем. Но тут дверь подъезда открылась.
Егор вышел первым. За ним – женщина. Молодая, лет двадцати пяти, в бежевой куртке. Плечи развёрнуты, спина прямая – она держалась так, будто стоит перед аудиторией, а не на крыльце пятиэтажки. За руку она вела мальчика лет пяти в синей вязаной шапке и куртке с нашивкой в виде ракеты.
Мальчик задрал голову и что-то сказал Егору – я не расслышала, далеко. Егор засмеялся и подхватил его на руки. Мальчик обхватил его за шею. Женщина поправила мальчику шапку и улыбнулась – спокойно, привычно. Так улыбаются, когда видят это каждый день.
Они выглядели как семья.
Я стояла за киоском и не могла пошевелиться. В голове билось одно: ребёнок. У моего сына есть женщина. И ребёнок. И он скрывал это от меня – может быть, годами.
Они пошли в сторону сквера. Мальчик вырвался и побежал к качелям. Егор догнал его, подсадил. Мальчик засмеялся – звонко, на весь двор. Женщина стояла рядом, достала из рюкзака – бежевого, с каким-то значком – ту самую коробочку яблочного сока с зайцем и протянула мальчику. Значит, сок был для него. Не для Лёшиного племянника.
Потом Егор обернулся к ней и что-то сказал. Она кивнула. Он наклонился и коснулся губами её виска – коротко, привычно.
Я развернулась и пошла к станции. Считала шаги. Раз, два, три. Дышала. Не плакать. Не сейчас.
Не получилось. Всю дорогу домой я плакала – тихо, отвернувшись к окну электрички. Женщина напротив протянула мне салфетку. Я взяла, кивнула. Не смогла сказать «спасибо».
В Раменском я вышла, купила хлеб в магазине у дома – зачем-то два батона, хотя один ещё был, – и поднялась в квартиру. Сняла пальто. Надела серую кофту. Застегнула все пуговицы – снизу вверх, как всегда.
И стала думать.
Первая мысль была глупая и злая: как он мог? Два года – если это правда два года – врать матери в лицо. Вторая мысль – рациональная: а сколько этому ребёнку? Пять? Значит, он родился, когда Егору было двадцать два. Мы жили вместе. Я бы заметила беременную женщину в его жизни. Или не заметила бы? Третья мысль была самая страшная: а вдруг он мой внук? Вдруг Егор – отец? И скрывал это пять лет?
Я позвонила ему.
– Ты когда дома будешь?
– К восьми. А что?
– Ничего. Суп поставить?
– Давай.
– Егор, ты ужинать будешь?
– Мам, я же сказал – буду.
Голос ровный. Спокойный. Как всегда.
Я положила трубку. Достала суп из холодильника. Поставила на плиту. И пока он грелся, стояла и смотрела на календарь. Зачёркнутые клетки. Ровные ряды. Шестое марта. Седьмое. Восьмое. Пустые дни, которые я вычёркивала один за другим.
***
В понедельник я взяла полдня за свой счёт и поехала в Жуковский.
Я знала немного. Подъезд, пятиэтажка, детская площадка. И одну деталь, которая не давала покоя: рюкзак женщины был набит – не продуктами, а чем-то прямоугольным. Тетрадями. И мальчик, когда выходил из подъезда, был в тёмных брюках и с белым воротничком под курткой. Школьная форма. А ему лет пять – значит, подготовительная группа или первый класс.
Учительница. Она учительница. И работает рядом с домом.
Школа нашлась в трёх минутах ходьбы – я проверила по карте ещё вчера вечером. Обычная, двухэтажная, с рисунками на окнах первого этажа. Я подошла к воротам в полтретьего, встала чуть в стороне и стала ждать.
Дети повалили к половине третьего. Шум, крики, хлопанье дверей. Родители с машинами, бабушки с пакетами. Обычный школьный день. А потом – через десять минут – из двери вышла она. Бежевая куртка, рюкзак через одно плечо, прямая спина. Без мальчика – видимо, он остался на продлёнке.
Я шагнула ей навстречу. Ноги были ватные.
– Простите.
Она остановилась. Посмотрела на меня – спокойно, без тревоги, как смотрят на родителей учеников.
– Вы – девушка Егора?
Лицо её изменилось. Не испуг – скорее, узнавание. Она чуть прищурилась, будто наводила резкость.
– Вы Лариса Николаевна?
Я кивнула. Горло перехватило.
– Меня зовут Полина, – сказала она. Голос ровный, преподавательский, но мягче, чем я ожидала. – Может, зайдём куда-нибудь? Тут кофейня за углом. На улице холодно.
Кофейня была маленькая, три столика, запах корицы. Мы сели у окна. Я заказала чай, она – капучино. Некоторое время молчали. Я разглядывала её. Молодая – я не ошиблась, лет двадцать пять. Лицо без косметики, чистое. Руки сухие, и между пальцами – белые следы мела, въевшиеся в складки кожи так глубоко, что до конца не отмываются. Учительница начальных классов. Наверняка второй или третий – у старших уже интерактивные доски, а в началке по-прежнему мелом.
Она сидела прямо, плечи развёрнуты, смотрела на меня без вызова. Не пряталась. Ждала, пока я заговорю.
– Вы знали, что я приду? – спросила я.
– Нет. Но я знала, что рано или поздно мы встретимся. Я говорила Егору: давай познакомимся нормально. Он откладывал. Каждый раз – откладывал.
– Почему?
Полина взяла чашку. Посмотрела в неё, как в задачу, которую надо решить.
– Можно я расскажу по порядку?
Я кивнула.
– Мы познакомились осенью, два года назад. Через общего знакомого – на дне рождения. Егор тогда был... – она подбирала слово, – тихий. Не закрытый – именно тихий. Как человек, который привык себя сдерживать.
Я слушала. Не перебивала.
– Мы начали встречаться. Не сразу – сначала просто виделись, разговаривали. Он мне рассказал о вас. О том, что отец умер семь лет назад. Что вы живёте вдвоём. Что он – единственный ребёнок.
– А мальчик? – я не выдержала.
– Тимофей – мой сын. От первого мужа. Мы с его отцом разошлись, когда Тиме было полтора. Ему сейчас пять. Егор для него – как старший друг. Тима зовёт его по имени, не «папой».
Не сын Егора. Не мой внук. Полина – мать-одиночка, учительница, снимает однушку в Жуковском. И Егор вошёл в их жизнь два года назад. Я выдохнула. Но легче не стало, потому что вопрос оставался.
– Два года, – сказала я. – Он скрывал вас от меня два года.
– Он не скрывал. Он... – Полина поставила чашку. Следы мела на её пальцах казались ещё белее на фоне чёрной керамики. – Он боялся.
– Чего?
– Что вы решите – он вас бросает.
Я открыла рот. И закрыла. Что-то упало внутри – не в пятки, глубже. В то место, где у меня семь лет лежала холодная тяжёлая плита, которую я называла «нормальная жизнь».
– Он говорил, что после смерти отца вы... – она подбирала слова осторожно, как учительница, которая объясняет сложную тему и боится обидеть, – перестали жить для себя. Что вы никуда не выходите. Ни с кем не видитесь. Что ваш мир – это работа и он.
Тишина. За окном проехал автобус. Звякнула ложечка о блюдце за соседним столиком. Девушка за стойкой включила кофемашину – зашипело, загудело.
– И он боялся, – продолжила Полина, – что если скажет вам «у меня кто-то есть», вы воспримете это как предательство. Как будто он уходит – как ушёл отец. Только по своей воле.
Я сидела неподвижно. Пальцы сами нашли край салфетки и начали её разглаживать – мелкими движениями, автоматически.
– Он сделал мне предложение, – сказала Полина. – Месяц назад. Я сказала да.
Вот и чек. Вот и кольцо за тридцать восемь тысяч. Не подарок. Не случайная покупка. Обручальное кольцо для женщины, которую мой сын любит уже два года и о которой я не знала.
– Он хотел вам рассказать. Честно. Несколько раз собирался – и каждый раз отступал. Говорил мне: «Подожди, я найду момент». Я ждала. Но момент не находился. Потому что любой вечер казался ему неправильным. Он приходил домой, видел вас в кофте отца, видел ботинки в прихожей – и не мог.
Она знала про кофту. Знала про ботинки. Егор рассказал ей всё. Всё, что я считала нашим – моим и его, – было проговорено вслух в этом самом Жуковском, пока я сидела в Раменском и зачёркивала дни в календаре.
– Лариса Николаевна, – Полина наклонилась чуть вперёд. – Я не забираю у вас сына. И я не враг. Просто он вырос. Ему двадцать семь. Он хочет свою жизнь. Но он не хочет, чтобы это было за ваш счёт. Поэтому и молчал.
Я встала. Оставила деньги за чай на столе.
– Спасибо, что рассказали.
– Лариса Николаевна...
– Мне нужно подумать.
Я вышла на улицу. Было холодно. Март в Подмосковье – это ещё зима, только с другим названием. Я шла к станции и старалась дышать ровно, потому что если бы остановилась – заплакала бы прямо на тротуаре, и мне этого не хотелось. Не при людях. Не здесь.
***
Дома я заварила чай. Налила – но не стала пить. Чашка стояла на столе и остывала, пока я сидела в серой кофте и крутила перламутровую пуговицу.
Гена привёз эту кофту в ноябре. Зашёл с порога, мокрый от дождя, и сказал: «Лар, я тебе подарок. Только не ругай – дорогая, зараза». Кофта была из хорошего трикотажа, мягкая, тёплая. Пуговицы – перламутровые, с розоватым отливом. «Красивая», – сказала я. «Как ты», – ответил он. И засмеялся, потому что мы оба знали, что комплименты – не его сильная сторона.
Теперь кофта выцвела. Пуговицы потускнели. Но я надевала её каждый вечер – потому что в ней он был ещё жив. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы в запахе, который давно выветрился, но мне казалось – нет, ещё держится.
Я посмотрела на календарь и впервые увидела его по-настоящему. Не как привычку, а как диагноз. Зачёркнутые дни. Семь лет. Я прожила их в этой квартире, как в капсуле. Ботинки Гены в прихожей. Кружка Гены на полке. Кофта Гены на моих плечах. Расписание Егора в моей голове – каждый его шаг, каждый вечер, каждая суббота. «Егор, ты ужинать будешь?» – не вопрос, а проверка. Ты здесь? Ты не ушёл? Ты ещё мой?
Я не выходила с подругами. Люда звала в кино – я отказывалась. Света звала на дачу – я отказывалась. «Не могу», «устала», «в следующий раз». Следующий раз не наступал. Мне не нужен был никто, кроме Егора. Он был единственным доказательством, что я ещё жива. Что кому-то нужна. Что есть причина утром встать, сварить кашу, собраться на работу.
И он это знал. Поэтому прятал рубашку на верхней полке. Ставил пароль на телефон. Врал про Лёшу по субботам. Покупал детский сок и говорил – для племянника друга. Не потому что стыдился Полины. А потому что боялся за меня. Боялся, что если скажет правду – я рассыплюсь.
Мой двадцатисемилетний сын не позволял себе жить, потому что его мать не позволяла себе отпустить.
Я сжимала пуговицу так, что край впился в ладонь. И думала: Гена бы что сказал? Гена бы сказал – отпусти. Точно. Потому что он всегда был умнее меня в таких вещах. «Лар, не души ты его, – он говорил, когда Егору было пятнадцать и я не хотела отпускать его в поход с классом. – Он же мальчик. Ему надо».
Ему надо. А мне?
Мне тоже надо. Только я забыла – что именно.
Два дня я молчала. Ходила на работу, сводила цифры, возвращалась. Егор приходил, ужинал, уходил к себе. Всё как обычно. Но я уже знала, что обычного не осталось. Что за стеной сидит мужчина, который месяц назад надел кольцо на палец женщине, которую любит, – и не может позвонить ей при мне, потому что боится, что я услышу нежность в его голосе.
Это было невыносимо. Не его тайна. А то, что я стала причиной этой тайны.
На третий вечер – среду – он пришёл в девять. Остановился на пороге кухни. Замер на полсекунды – привычка, которую я теперь понимала. Он проверял: в каком я состоянии. Каждый раз – проверял.
Я сидела за столом. Без кофты. Впервые за долгое время – в обычной домашней футболке.
– Мам?
– Сядь.
Он сел. Посмотрел настороженно. Я видела, как напряглись его плечи.
– Я знаю про Полину, – сказала я. – И про Тимофея.
Тишина. Его лицо стало неподвижным. Только пальцы на столе сжались в кулаки.
– Откуда? – тихо.
– Нашла чек в твоей куртке. Из ювелирного. Кольцо, тридцать восемь тысяч. Потом увидела рубашку в шкафу. Детский сок. И поехала за тобой в субботу.
Он закрыл глаза. Выдохнул – длинно, как после бега.
– Мам, я хотел сказать. Я каждую неделю собирался.
– Два года, Егор.
– Я знаю.
– Потому что боялся, что я сломаюсь?
Он не ответил. Но я видела. Видела в его взгляде то, что не замечала все эти годы. Тот мальчик, которому было двадцать, когда позвонили с отцовской работы, – он до сих пор сидел внутри. И каждый вечер приходил домой, проверял маму и откладывал свою жизнь.
– Я встретилась с Полиной, – сказала я. – Подъехала к школе на прошлой неделе.
Он побледнел.
– Ты следила за мной?
– Да. И мне стыдно. Но я рада, что сделала это. Потому что иначе мы бы так и сидели – ты со своим секретом, я со своим страхом. До пенсии.
Егор молчал. Я видела, как он пытается подобрать слова – губы шевелились, но звука не было. И голос, когда наконец прорвался, был ровный, как всегда, только на одном слове дрогнул.
– Мам, я тебя не бросаю.
– Знаю. Но я тебя отпускаю.
Он встал. Обошёл стол. Я не поднялась – он сам наклонился и обнял меня, положив подбородок мне на макушку. Как в детстве – только наоборот. Когда-то я обнимала его так, гладя по голове. Теперь он был на голову выше, и руки у него были тяжёлые, и в этих руках я почувствовала всё, что он не мог сказать словами.
– Она хорошая, – сказала я ему в грудь. – Прямая. Смелая. И Тимофей – славное имя.
Он ничего не ответил. Просто держал.
– Когда я с ними познакомлюсь? Нормально. За столом, с ужином.
– Когда скажешь.
– В субботу. Привози обоих. Я борщ сварю. И пирог с вишней – Гена любил, может, и Тимофей оценит.
Он засмеялся. Тихо, в мои волосы. И я почувствовала, как что-то, сжатое внутри все эти годы – тугое, холодное, – начало медленно ослабевать. Не исчезло. Просто чуть отпустило. Как будто камень, который я носила в себе, стал легче. Не потому, что его убрали. А потому, что я наконец разрешила себе его опустить.
Когда Егор ушёл к себе, я встала и открыла шкаф в коридоре. Серая кофта висела на спинке стула – как каждый вечер, ожидая. Я взяла её, сложила аккуратно. Погладила перламутровую пуговицу – прохладную, гладкую. И убрала на полку.
Потом подошла к календарю. Пролистала вперёд – мимо зачёркнутых дней марта, в апрель. Нашла субботу. Двенадцатое. И впервые за все эти годы не зачеркнула клетку крестиком, а обвела кружком.
На тумбочке лежал телефон. Я нашла в контактах имя, которое не набирала больше двух лет. Людмила.
Гудок. Второй. Третий.
– Лар? Ларка, ты? – голос был такой, будто Люда ждала этого звонка все семь лет.
– Люд, – сказала я. – А давай в кино сходим? Только не в эту субботу – в эту у меня гости. В следующую.
Пауза. Потом – смех. Тёплый, удивлённый.
– Ларка, конечно. Господи, конечно.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Обычный мартовский вечер в Раменском – фонари, двор, машины на парковке. Ничего особенного. Но впервые за семь лет мне хотелось, чтобы завтра наступило побыстрее.