ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
Относительным покоем получившая, наконец, в
1830 году окончательную независимость Венесуэла наслаждалась всего
около года. А если подсчитывать более скрупулезно — то даже меньше. В
самом деле, несостоявшаяся битва при Маракайбо между 8-тысячной
колумбийской армией под командованием тогда пока еще президента Великой
Колумбии Боливара...
И —12-тысячной армией венесуэльцев под
командованием уже их президента Хосе Паэса — это апрель 1830-го. Этакое
«стояние на Угре» по латиноамерикански — по аналогии с окончательным
освобождением Руси от монголо-татарского ига в 1480 году по итогам
отступления так и не решившегося начать генеральную битву с войсками
Ивана Третьего хана Ахмата.
Но не успели просохнуть чернила на документах о провозглашении
независимости 6 мая и принятой 22 сентября в Каракасе Конституции — как
уже в январе следующего, 1831 года, в городе Арагуа Барселона в 200
милях от столицы местные военные подняли мятеж против центральной
власти. Во главе его был «семейный дуэт двух Хосе» — братьев Монагас:
Хосе Тадео и Хосе Грегорио. Обычно в исторических источниках они
проходят в качестве «генералов». При этом, правда, стоит иметь в виду,
что сие звание в армиях тогдашних новосозданных латиноамериканских
государств было, ммм, несколько девальвировано.
В самом деле, на советскую что стрелковую дивизию 30-40 годов прошлого
века, что на мотострелковую 60-80-х годов, численностью до 10-12 тысяч
бойцов в составе 6 полков и ряда отдельных батальонов, рот и других
подразделений полагался всего один генерал — он же «комдив». Кстати,
кумир тогдашних революционеров, один из инициаторов революции 1820 года в
Испании, фактически и «подарившей» ее заокеанским колониям
окончательную независимость, Рафаэль Риего, на момент начала мятежа имел
звание всего лишь полковника, — командуя подразделением, готовым к
отправке за океан, состоявшим из двух тысяч бойцов, которое историки
нередко именуют всего лишь «батальоном».
Но, похоже, офицеры армий повстанческих любили непрерывно расти в
престижных званиях не меньше, чем «дорогой Леонид Ильич» получать Звезды
Героя по любому поводу — к концу жизни имея их аж целых пять. А потому
от генеральских мундиров там просто-таки «рябило в глазах». Это при том,
что штатный состав — даже не только собственно армии и флота, но и
«силовых подразделений» вообще — в Венесуэле начала 1831 года составлял
аж 2 683 человека. Аккурат на нормальный полк полного состава — с
приданым батальончиком в придачу.
А что делать? Большей численности
Вооруженных сил политики Каракаса просто не могли себе позволить.
Собственно, после столь кровопролитно-разрушительных итогов почти
полуторадесятилетней войны за независимость, с потерей доброй трети
населения, откровенной «разрухи», банкротства государственных финансов,
продолжать содержать «армию военного времени» не могло себе позволить ни
одно государство мира, — тут же начиная по достижению оного массовую
демобилизацию. Например, это пришлось делать даже вроде бы победителям в
Первой мировой войне странам Антанты, — которые формально-то должны
были получить огромные репарации с побежденной Германии и ее союзников,
да только ж где разоренным экономикам последних было взять на это денег?
СССР после окончания Гражданской войны с сопутствующим вышвыриванием
падких на наши ресурсы иностранных интервентов, кстати, тоже был
вынужден провести серьезную реформу армии. И эпоха НЭПа — это не только о
конце подходов «военного коммунизма», — но и массовом сокращении
красноармейцев тоже. И заодно, и переводе значительной части войск на
«территориально-милиционный» принцип организации, — когда призванные
бойцы служили, что называется, «в огородах», больше напоминая ополчение,
нежели полноценную кадровую регулярную армию. Недаром один из
секретарей Сталина в 20-х годах, сбежавший на Запад Борис Бажанов, в
своих мемуарах язвительно писал о том, что «после начала этой реформы
Советский Союз несколько месяцев практически не имел армии». Правда, в
конце фразы иронизировал уже над «профессионализмом» западных
правительств и их разведок, которые, по словам беглеца, «похоже, этого
даже не заметили».
Нечто похожее имело место и в Венесуэле
после обретения полной независимости — только в гораздо более худшем
варианте. Когда, например, рядовые солдаты даже не получали «униформы» —
она полагалась только офицерам. А в 1827—28 годах (пусть еще и при
формальном членства республики в составе Великой Колумбии) в казармах
даже происходили голодные бунты! Стоит ли удивляться, что лояльность
вооруженных сил правительству при таких настроениях личного состава
оставляла желать лучшего? Чем и успешно пользовались мало-мальски
решительные и, главное, небедные политиканы. Готовые не только поднять
отчаявшихся людей на очередную авантюру, — но и профинансировать
улучшение их материального положения хотя бы на первое время, пока не
получится «отбить вложения» за счет военного грабежа.
А еще одним немаловажным фактором, способствовавшим вспышкам все новых
мятежей, был упомянутый чуть выше все тот же
«территориально-милиционный» принцип формирования венесуэльской армии.
Отличной иллюстрацией чего может служить, например, сравнение
численности последней в ходе «стояния при Маракайбо» в апреле 1830 года
(12 тысяч человек!) — и штатной численности государственных «силовиков»
после окончательного отделения от Великой Колумбии: впятеро меньше. Это
ведь не значит, что 80 % личного состава тут же распустили по домам.
Куда более вероятно, что почти 10 тысяч таких бойцов составляли «личные
дружины» тех самых венесуэльских «генералов» — они же «каудильо», —
местных лидеров, «фюреров регионального масштаба». Которые, в общем-то, и
финансировали деятельность этих дружин, часто прозрачно напоминавших
обычные банды — во главе которых как раз и стояли такие
«каудильо»-атаманы. «Окучивавшие» доставшиеся им под контроль территории
большего или меньшего размера — и бывшие не прочь этот размер
увеличить. Хоть за счет лишь ближайших соседей — хоть и за счет захвата
власти и над всей страной. А если повезет — то и над странами соседними.
***
Вот такими «атаманами»-каудильо и были
вышеупомянутые генеральствующие братья Монагас. Как, впрочем, и позже
«примкнувший к ним» тоже генерал (ну, тот хоть официально военным
министром был) Сантьяго Мориньо. Естественно, о своих «хотелках»
«маленьких наполеончиков» они старались широко не распространяться, —
знакомя соратников (то есть подельников по мятежу) с «облагороженной»
версией якобы истинных причин своей авантюры. Дескать, они являются
«истовыми поклонниками Симона Боливара и его великих идей». То есть
превращения как максимум всей Латинской Америки в единое
централизованное государство, — а минимум, хотя бы восстановления уже
безвозвратно почившей Великой Колумбии. С промежуточными вариантами
вроде Андской Федерации, — в которую должны были быть включены еще и
Перу, Чили, Эквадор и другие страны континента, которые повезет либо
уговорить, либо просто тупо завоевать. Пардон — «освободить от тирании
не понимающих счастья великих боливарианских идей тамошних
сепаратистских режимов».
Вообще чтобы понять всю лживость и абсурдность подобных лозунгов,
достаточно представить себе «ситуацию от противного». То есть не
поражения в реальной истории этих так называемых «боливарианцев»
(которые при жизни самого «Освободителя» обычно выступали в качестве
больше его соперников и конкурентов, нежели верных соратников — как тот
же Мориньо), — а их победы хотя бы в масштабах одной лишь Венесуэлы. И
что бы они стали делать дальше? «На блюдечке с голубой каемочкой»
отдавать свою страну в цепкие ручки еще более изощренных в демагогии
политиканов из колумбийской столицы Боготы? В которой после отставки и
смерти Симона Боливара уже был свой президент Хоакин Москера, который —
какое совпадение — тоже клялся в «верности идеям моего великого
предшественника? Правда, прежде всего в том смысле, что был бы не прочь
примерить на себя корону некоронованного «императора Южной Америки»,
заветной мечты «Освободителя».
Ага — щазз! Чтобы победитель добровольно
отдал плоды своей победы каким-то жалким аутсайдерам-наблюдателям —
такого в истории обычно не наблюдалось. Другое дело, что нередко победу у
завоевавших ее героев отбирали путем хитрых интриг. Как, например, у
вдохновителя и командующего Вторым ополчением в годы Смутного Времени
князя Пожарского, — который во время своего успешного похода на Москву
попутно готовил кадры и базу своей будущей администрации, готовясь после
окончательной победы над ляхами одеть царскую корону, врученную ему
Поместным Собором. А в итоге пощаженные им при выходе из осажденного
Кремля вместе с захватившими его поляками представители «Семибоярщины»
успешно «переиграли» этого хорошего воина, но плохого интригана на этом
самом Соборе 1613 года, протащив на царский трон 16-летнего Михаила
Романова, которым рассчитывали управлять сами.
Однако «съевшие собаку» не только в боях за независимость, но и в
заговорах и мятежах друг против друга, латиноамериканские генералы
меньше всего напоминали неких «благородных простаков». Так что
анонсированное ими гипотетическое «восстановление Великой Колумбии» с
почти стопроцентной вероятностью означало новую кровопролитную войну на
континенте между недавними соратниками по антиколониальной борьбе. И
вообще, для сколь-нибудь успешного «осуществления боливарианских идей»
нужен был либо реальный Боливар, харизматический общепризнанный лидер, —
либо его официальный наследник-преемник, признаваемый таковым хотя бы
большинством соответствующей «партии». Однако при всем уважении к
братьям-генералам Монагас эти «местечковые каудильо» таким статусом ну
никак не обладали.
***
Впрочем, как знать, возможно, они и сами
это осознавали. И просто использовали «революционную фразу» для
привлечения на свою сторону все еще имевшихся «романтиков боливарианской
эпохи» — в надежде использовать в своих целях их благородный порыв. А
реальной целью могла быть и «программа-минимум» — захват власти лишь в
Венесуэле. С последующим объявлением ждущим скорого учреждения
«Соединенных Штатов Южной Америки» пассионариям, ветеранам
боливарианской армии, что «время для этого еще не пришло, — но как
только, так и сразу…» — А пока что «нужно хорошенько подготовиться».
Ну, вон как в Северной Корее добрых 7 десятилетий существовало так
называемое «Министерство по объединению Родины» (в смысле КНДР и
Республики Корея), успешно имитировавшее кипучую деятельность в этом
направлении. И лишь у нынешнего лидера страны Ким Чен Ына дошли руки
упразднить эту малопонятную «синекуру» для чиновников — с сопутствующим
официальным признанием очевидного факта того, что страна может быть
объединена лишь военным путем, после ликвидации марионеточного
проамериканского режима в Сеуле. Вот только начало военных действий в
этом направлении чревато многими издержками, — так что дело это
неблизкое…
Так что куда более вероятно, что в случае своей гипотетической победы
мятежники стали бы «наводить порядок» в родной Венесуэле. Переключая на
себя пусть и обмельчавшие, но все-таки финансовые потоки,
государственные заказы (и откаты за них — как же без этого?!) — и
главное, «экспроприируя» имущество своих противников, тем самым повышая
содержимое собственных карманов. Тем более что и противников этих даже
необязательно было объявлять просто «оппозицией», — но полноценными
«врагами нации», например, «испанскими прихвостнями». Ведь и правда,
популярность Хосе Паэса среди не только воинственных пастухов-льянеро,
из среды которых он поднялся от простого «ковбоя» до генерала и
президента, но и венесуэльских элит была вызвана еще и его лояльным
отношением к бывшим врагам, поддерживавших Испанию — во имя наступления
гражданского мира и общего строительства новой, уже независимой,
Венесуэлы. А теперь едва достигнутый гражданский мир собирается
разрушить своими шкурными хотелками под соусом «верности заветам
Боливара» кучка циничных авантюристов и чуть большая кучка очарованных
ими оставшихся без дела (и жалованья!) ветеранов прежних войн?!
Неудивительно, что Конгресс достаточно единодушно выразил поддержку
Паэсу, — уже официально утвердив его в качестве полноценного (а не
временного, как до этого) президента страны. Невзирая на «монагасовскую
замятню» под боком, приведя вождя льянерос к присяге в апреле 1831 года.
***
Чем-то это поначалу напоминало события
весны 1605 года во время вышеупомянутой Русской Смуты, — когда
выпестованный поляками претендент на московский трон Лжедмитрий сидел в
городе Кромы, осажденный не самыми надежными царскими войсками, — а в
самой Москве в это время как раз умер царь Борис Годунов. Оставив вместо
себя готовящегося к коронации не самого подходящего в такое сложное
время наследника, сына Федора. Первоначальное сходство ситуации
подкреплялось и тем, что командующим царским войском под Кромами был
послан воевода Федор Басманов, — в итоге переметнувшийся вместе с
большинством подчиненных к Лжедмитрию. Что и определило печальную судьбу
Федора Годунова, — да, в общем, и всего населения России, долгие годы
после этого страдавшего от грабежей войск многочисленных претендентов на
престол — и местных уроженцев, и тех же поляков.
Таким «венесуэльским Басмановым» решил стать уже не раз упоминавшийся
генерал Сантьяго Мориньо, — занимавший пост военного министра. А после
инаугурации Паэса получивший от него приказ разобраться с мятежниками.
Мориньо во главе правительственной армии направился к Барселоне, — где в
мае начал переговоры с тамошними «Лжедмитриями» — братьями Монагас. В
принципе, в самих-то переговорах не было ничего зазорного, — в конце
концов, о капитуляции, даже почетной, с противником тоже надо
договариваться. Но в том-то и дело, что бывший соратник-соперник
Боливара изначально задумал предать и своего «главкома» — и законную
власть Венесуэлы. Да еще по возможности если не убедить последовать за
собой бойцов правительственных войск, — то как минимум парализовать их
боеспособность, вызвав раскол в их рядах. Как это произошло под теми же
Кромами, — когда меньшая часть не изменивших присяге воинов под
командованием князя Телятевского с боями против бывших соратников были
вынуждены отступить к Москве.
Но на этом сходство с трагическими для
нашей страны событиями и закончилось. Потому как Паэс отнюдь не походил
на образованного, однако слабовольного и неискушенного в политике Федора
Годунова, — но скорее уж на его незаурядного отца, Бориса Годунова, —
да и его «учителя» в большой политике Ивана Грозного — тоже. В харизме и
таланте лидера страны, во всяком случае, — особой жестокости лидер
льянеро не проявлял, хотя и «мягкотелым слюнтяем» тоже однозначно не
был. А потому то ли получив от верных людей в армии, то ли просто долгие
годы «зная как облупленного» своего военного министра, венесуэльский
президент быстро поставил крест на его изменнических планах, — попросту
сместив его с должности своим Указом 13 мая. Простые же солдаты если
кого-то и уважали среди высших военачальников, — то скорее уж выходца из
самых низов Паэса, а не выбившегося в генералы мелкого офицерика
испанской колониальной администрации. В итоге братьям Монагас в
качестве, хм, «подкрепления» пришлось довольствоваться лишь персоной
самого Мориньо, — в одночасье превратившегося в «генерала без армии».
Впрочем, кой в чем так называемые «боливарианцы», поднявшие описываемый
мятеж, действительно напоминали своего якобы кумира, — стараясь не
ввязываться в безнадежные мероприятия, а в случае возникновения рисков
такого сценария — вовремя уйти на попятную. Ну, как Боливар,
обнаруживший весной 1830 года на позициях близ Маракайбо мощную армию
Паэса, сразу же предпочел отступить без боя. Так и «два Хосе и
примкнувший к ним Сантьяго» благоразумно решили, что воевать против
правительства страны, поддерживаемого большинством населения и его элит —
будет себе дороже. А потому уже 23 июня 1831 года мятежники «запросили
пардону», — согласившись сложить оружие в обмен на амнистию.
Так закончился первый год существования
полностью независимой Венесуэлы — едва не вылившийся в полноценную
Смуту. Увы, мятеж братьев Монагас был хотя и первым, — но далеко не
последним в истории этой страны. Но об этом — в продолжении нашего
цикла…