Из рабочего процесса:
Я выросла в семье, где любовь измерялась децибелами. Сколько себя помню — родители всегда кричали друг на друга. Бывали, конечно, и светлые моменты, но либо память моя избирательна, либо плохого было просто больше. Оно плотнее, тяжелее, въедливее.
Они кричали на нас с сестрой. За всё. Хотя кричать, по сути, было не за что — я училась хорошо, много читала. Книги стали моим бункером, моей тихой гаванью посреди шторма. Когда я подросла, набралась смелости просить их не орать — стыдно же, второй этаж, окна открыты, весь двор слышит. До сих пор помню это липкое чувство позора, когда выходишь на улицу и ловишь взгляды соседей. Но в ответ крики становились только громче. И теперь уже летели в меня.
В подростковом возрасте я начала огрызаться, хамить, протестовать как умела. К крикам добавились побои. Мама умело настраивала отца против меня, а тот, не разбираясь, лупил чем попало. Мама — тоже. Помню, как отец ударил кулаком по лицу — синяк был знатный. Мама тогда испугалась, оттащила его, а я неделю просидела дома — не с таким же «украшением» в школу идти. Несколько дней затишья — и по новой.
Если я с чем-то не соглашалась, начинался ор, я орала в ответ — меня били и вышвыривали за дверь. В 13 лет я одна сидела в чужом дворе в одиннадцать вечера. Как котенка выставили. Потом мама нашла, отвела домой, обняла — но мир снова оказался недолгим.
Я, затюканная, закомплексованная, искала защиты и, конечно, нашла не там. Плохая компания, сигареты, татуировка, школа побоку — я орала всему миру: «Посмотрите на меня! Мне больно!» Родители смотрели. И снова били. Никто не пытался поговорить, спросить, что со мной. Никто.
К счастью, я одумалась. Вовремя. Взялась за ум, поступила в институт. В 20 лет встретила своего будущего мужа, через полгода мы поженились. Сейчас я понимаю: это было бегство. Бегство из ада. Он старше, казался скалой, защитой. Мне казалось — теперь всё будет хорошо.
Но от своей токсичной матери он меня защищать не стал. Я не буду сейчас рассказывать, как две токсичные женщины делили меня на части. Скажу только, что в 22 года мне казалось — жизнь кончена. Свекровь я перестала терпеть два года назад, после пятнадцати лет ада. А вот родная мать... она продолжает. И я продолжаю. Теперь уже — на своих детях.
Старшая дочь, ей 14, — моё зеркало. Моё страшное зеркало. Она повторяет меня. Я кричу на неё. Могу ударить. Сильно. Выталкиваю за дверь, а потом ищу. Ищу, как когда-то искали меня. Только я, в отличие от своей матери, извиняюсь. Плачу вместе с ней. Но кому от этого легче?
Раньше она была солнечным, живым ребёнком. Теперь она — «затюканная». Я прохожу мимо, говорю что-то на повышенных тонах — а она сжимается, закрывается, будто ждёт удара. И я иногда бью. Со злости. Только злюсь я не на неё. Я ненавижу себя.
Я чудовище.
Когда она родилась — моя первая, моя долгожданная девочка, — я поклялась себе: никогда. Никогда не ударю. Никогда не буду причиной её слёз. А теперь...
И рядом растёт сын. Он всё видит. И я схожу с ума от страха, что и его искалечу.
Я понимаю, что творю. После каждой ссоры я ненавижу себя так сильно, что желаю себе смерти. Но сценарий проклятого детства проигрывается снова и снова. В моём доме. Моими руками. И я не знаю, как вырвать эту плёнку из проектора.
Вы — не чудовище. Чудовища не плачут вместе с теми, кого ранят. Чудовища не ищут помощи. Чудовища не помнят своих клятв, данных новорожденной дочери.
Я хочу сказать вам главное: в вашей семье сейчас живет не ваша злоба, а ваша незалеченная боль.
1. О том, как «сценарий» пишется невидимыми чернилами
Вы пишете: «сценарий моего детства повторяется раз за разом в моей семье». В гуманистической традиции это называется интроекцией — когда мы, будучи детьми, «глотаем» модели поведения родителей целиком, не пережевывая, не проверяя, наши они или нет. В критической ситуации, когда психика перегружена, она не ищет новых решений — она выдает старую, самую глубоко прописанную программу. Ту, что заложена криками, болью и страхом.
Ваши руки помнят то, чему их никто не хотел учить. Они помнят, как в детстве по ним били, и сейчас, в моменте отчаяния, они воспроизводят этот жест. Это не потому, что вы злая. Это потому, что ваша нервная система была собрана на скорую руку, в окопах, под обстрелом. И когда прилетает — она срабатывает как тогда.
2. О важной разнице между вами и вашей мамой
Вы написали очень важные слова: «Только в отличие от своей мамы я извиняюсь, плачу вместе с ней».
Это не просто деталь. Это спасательный круг. Ваша мама, судя по всему, не видела в вас отдельного человека, чьи чувства имеют значение. Она не плакала с вами, не просила прощения. Она выгоняла, била и, вероятно, наутро вела себя так, будто ничего не случилось.
Вы же возвращаетесь. Вы плачете. Вы просите прощения. Это значит, что мостик между вами и вашей дочерью не разрушен до конца. Да, по нему страшно идти, он дрожит, но он есть. В вашей маме, скорее всего, не было этого мостика — она просто захлопнула дверь и осталась на своем берегу.
3. О том, почему стыд делает только хуже
Вы пишете: «После очередной ссоры ненавижу себя, настолько сильно, что желаю сама себе смерти».
Вот здесь самое тонкое место. Гуманистическая психология говорит: человек может вырасти из любой травмы, если получит достаточно безусловного принятия. Но когда мы сами себе отказываем в этом принятии, когда заливаем рану кипятком самоуничтожения, мы не даем ей зажить.
Стыд и ненависть к себе — это те же крики, только теперь они звучат у вас в голове. Ваши родители кричали на вас снаружи. Теперь вы кричите на себя изнутри. И этот внутренний крик так силен, что вырывается наружу в моменты, когда вы слабее всего.
4. О дочери, которая «закрывается»
Вы пишете, что она стала «затюканной». Что сжимается, будто ждет удара. И вы бьете, потому что злитесь на себя.
Давайте остановимся здесь. Ваша дочь сейчас живет в состоянии хронического предчувствия боли. Ее тело помнит то, что ее разум еще пытается забыть. Она ждет удара не потому, что она плохая, а потому, что ее нервная система уже научилась: «сейчас будет страшно, надо спрятаться».
Но вот что важно: она все еще ждет от вас не только удара, но и любви. Иначе она бы не сжималась — она бы ушла, закрылась наглухо, перестала бы чувствовать. Она сжимается, потому что надеется, что боль не придет. Потому что помнит те моменты, когда вы плакали вместе с ней. Потому что мостик еще жив.
5. Что делать? О маленьких шагах к себе и к ним
Гуманистическая терапия не дает волшебных таблеток. Но она дает направление.
Первое: признать свое бессилие перед сценарием. Это не капитуляция, а сдача оружия. Сказать себе: «Я не могу контролировать свой гнев в одиночку. Мне нужна помощь». Это нормально. Токсичные семьи учат нас, что просить помощи = быть слабой. На самом деле просить помощи = быть взрослой.
Второе: создать «стоп-кран» в теле. В момент, когда начинает закипать, — выходить из комнаты. Не говорить ни слова. Уйти. Хлопнуть дверью, если надо, но уйти. Сказать себе и детям: «Я очень злюсь. Мне нужно остыть. Я вернусь и мы поговорим». Это останавливает механику: удар не происходит, если рука не успела подняться.
Третье: разделить прошлое и настоящее. В момент, когда дочь что-то делает не так, ваша психика кричит: «Опасность! Родители сейчас начнут бить! Надо защищаться!» И вы нападаете первой. Попробуйте научиться говорить себе: «Это не моя мама. Это моя дочь. Я в своем доме. Мне 40, а не 13. Я в безопасности». Звучит странно, но это переключает мозг.
Четвертое: разрешить себе быть «неидеальной мамой». Вы не будете идеальной. Вы будете срываться. Но если после каждого срыва вы будете возвращаться, извиняться, говорить: «Я люблю тебя, я была неправа, прости, что напугала», — это дает ребенку не меньше, чем полное отсутствие ссор. Это дает ей опыт, что конфликт можно пережить, что любовь сильнее злости, что мама — живая.
Резюме
Вы не чудовище. Вы — женщина, которую в детстве не защитили, и теперь вы учитесь защищать себя и своих детей с нуля, на ходу, падая и поднимаясь. Ваша дочь не обречена. Она видит ваши слезы, слышит ваши извинения, чувствует вашу борьбу. И если вы продолжите бороться — не с ней, а за себя и за неё — у неё есть шанс вырасти с этим знанием.
Сейчас, когда вы пишете эти строки, вы уже не та девочка в чужом дворе. Вы взрослая. И вы можете выбрать другой путь. Он будет трудным. Но вы уже сделали первый шаг — признали правду. За этим всегда следует свет.
Анна Бердникова
Если Вы при чтении испытали лучшую эмоцию на свете - интерес, Вы можете поблагодарить автора.