Говорят, чтобы понять человека, нужно прочитать его книги. Но я давно заметила кое-что другое: куда честнее смотреть на то, что у него на тарелке.
Великие русские писатели оставили нам бессмертные произведения, разборы человеческой души на молекулы, целые эпохи в словах. Но их кулинарные пристрастия рассказывают о них то, что не влезло ни в один роман.
Три гения. Три стола. Три характера — как на ладони.
Начнём с Достоевского.
Федор Михайлович был, если честно, настоящим сладкоежкой. Его жена Анна Григорьевна оставила воспоминания, из которых следует: великий исследователь человеческого страдания в обычной жизни открывал шкафчик, доставал жестяные банки с королевским черносливом, пастилой и изюмом — и с искренним удовольствием угощал гостей и сам уплетал за обе щеки.
Это не ирония. Это портрет.
Человек, описавший Раскольникова, Смердякова и князя Мышкина, мог устроить настоящую сцену, если на обед не было курицы. Анна Григорьевна вспоминала, что однажды они чуть не поссорились именно из-за этого. Куриное мясо — вареное или жареное с картофелем — было его слабостью. Простой, понятной, почти детской слабостью.
Когда работа захватывала его целиком, он переходил на бутерброды с сыром. Не потому что экономил, а потому что терпеть не мог, когда его отвлекали.
А вот к десертам подходил с настоящей серьёзностью. Мог обойти несколько пекарен в поисках нужной булочки. Бисквитные пирожные, мёд с орехами, выпечка — это была не прихоть, а ритуал.
Ещё один его ритуал — чай. Достоевский заваривал его лично, добиваясь именно того цвета, который считал правильным. Самовар в доме кипел всегда. Алкоголь — редко и понемногу: не больше полрюмки коньяка или немного красного вина. Отец писателя страдал алкоголизмом, и Фёдор Михайлович прекрасно понимал, что это за путь.
Вот и получается: человек, знавший о бездне как никто другой, у себя дома строил маленький уютный мир из самовара, пастилы и правильно заваренного чая.
Теперь — полная противоположность.
Лев Толстой в массовом сознании прочно связан с вегетарианством. Но это, мягко говоря, не вся история.
В молодости Лев Николаевич был настоящим гурманом. Это видно даже по его романам — он с таким аппетитом описывает застолья своих героев, блюда русской и французской кухни, что читать хочется только на сытый желудок. Человек явно знал, о чём пишет.
Вегетарианцем он стал уже после пятидесяти.
В 1908 году в интервью американскому журналу Good Health он рассказал, что не ест мясо около 25 лет — то есть отказался от него примерно в 1883 году. Причины были духовные и нравственные: он пришёл к убеждению, что убивать животных ради еды несовместимо с его представлениями о ненасилии. И как только Толстой во что-то верил — он пропагандировал это с такой же страстью, с какой писал романы.
Последователей у него появилось немало.
Но вот что интересно: его жена Софья Андреевна разделяла это убеждение ровно в той мере, в какой вежливая женщина терпит очередную причуду мужа. То есть — никак. Она продолжала есть мясо сама, а мужу нередко подавала супы на мясном бульоне, уверяя, что они вегетарианские.
История умалчивает, знал ли он об этом.
Сам же он перешёл на каши, яйца во всех видах, простоквашу и грибы. Важный нюанс: вегетарианцем он был, а вот веганом — никогда. Яйца и молочные продукты оставались важной частью его рациона до конца жизни.
Там, где Достоевский копил лакомства, Толстой отказывался. Один прятал изюм в шкафчике, другой проповедовал умеренность на весь мир.
И наконец — Чехов.
Антон Павлович писал о еде с нескрываемым удовольствием. Его персонажи едят смачно, подробно, с деталями. Жареные караси в сметане из рассказа «Сирена» — это целая поэма. Герой рассказа раскрывает секрет: чтобы карась не пах тиной, его нужно живым целые сутки держать в молоке.
Сам Чехов ел совсем иначе.
Умеренно. Осознанно. Почти по-медицински.
Он был врачом и хорошо понимал, что происходит с его организмом. С детства — слабое здоровье, в одиннадцать лет диагностировали воспаление кишечника. С двадцати четырёх лет — туберкулёз, который и определил всю его последующую жизнь: переезды, Ялта, осторожность в еде.
Его мать жаловалась друзьям, что у сына совсем нет аппетита.
Но это было неправдой. Он любил вкусно поесть. Просто старался вставать из-за стола слегка голодным. Русская кухня — рассольник, вареники, кулебяки, жаркое, икра. Всё это он любил.
Женился поздно, в сорок один год, на актрисе Ольге Книппер. Та была женщиной занятой и к кулинарии равнодушной. Да и вместе они почти не жили: она — в Москве, он вынужден был оставаться в Ялте из-за здоровья.
Чехов, кстати, был убеждён, что блины — исконно женское искусство. Уверял, что у мужчин они выходят похожими на резиновые калоши.
Три разных стола. Три разных характера.
Достоевский — страсть и контрасты. Изучал бездну, но прятал в шкафу пастилу. Толстой — принцип превыше удовольствия. Пришёл к убеждению и следовал ему, даже если жена тайком добавляла бульон. Чехов — точность и мера. Знал цену всему, в том числе лишнему куску.
В конце концов, большая литература и большой характер всегда начинаются с маленьких деталей. Иногда достаточно просто посмотреть на то, что человек кладёт себе на тарелку.