Он называл Ленина «выродком» и «нравственным идиотом от рождения». Троцкого — «кровавой гадиной». О большевиках писал с таким презрением, что цитаты из его дневников звучат как приговор целой эпохе. Но в 1941 году этот же человек — лауреат Нобелевской премии, символ русской литературы в изгнании — начал тихо просить разрешения вернуться домой. К тем самым людям, которых ненавидел тридцать лет.
Как так вышло? И что это говорит не о Бунине, а о природе эмиграции как таковой?
Иван Алексеевич Бунин к моменту революции был уже состоявшимся писателем. Дважды удостоен Пушкинской премии, избран почётным академиком Императорской академии наук. Происходил из старинного, хотя и изрядно обедневшего дворянского рода — в юности сам отчаянно нуждался, переживал периоды, когда сидел буквально без копейки.
Это важная деталь. Советские критики потом охотно навешивали на него ярлыки: «эпигон крепостничества», «помещик-мракобес», «представитель класса кровопийц». Но человек, выросший в бедности и много работавший руками, плохо вписывался в образ барина-угнетателя. Называть вещи своими именами — это просто ложь пропаганды.
В юности Бунин ходил в народнические кружки, увлекался толстовством, дружил с Максимом Горьким — тем самым Горьким, который считался певцом «босяцкой Руси». Так что презрения к простому народу у Бунина не было. Было нечто другое.
Он видел в большевиках не народ, а тех, кто народ обманул.
Февральская революция уже казалась ему дурным предзнаменованием. Временное правительство он не принимал — был православным монархистом по убеждениям, а не по расчёту. Когда в октябре 1917-го к власти пришли большевики, для Бунина это было не историческим закономерным поворотом, а национальной катастрофой.
С 1918 по 1920 год он вёл дневник. Позже эти записи вышли под названием «Окаянные дни» — и это не метафора, это буквально его ощущение. Революция для него была проклятием России, а не её освобождением. Он смотрел на происходящее глазами человека, которому разрушают не просто уклад жизни, а саму ткань мира.
В 1920 году Бунин уехал. Сначала в Константинополь, потом во Францию. Осел в Грасе, на Лазурном берегу.
И вот тут начинается самое интересное.
Казалось бы — свобода. Пиши, что хочешь, говори, что думаешь. Никакой цензуры, никаких комиссаров. Именно в эмиграции в 1933 году он получит Нобелевскую премию по литературе — первый русский писатель, удостоенный этой награды. Его имя гремело по всей Европе.
На родине в это время его произведения были под запретом. До хрущёвской «оттепели» — ни одной публикации. Дневники и публицистика — под строжайшим запретом.
Но свобода оказалась не такой сладкой, как мечталось.
Эмиграция — это не просто смена адреса. Это отрыв от языковой среды, от читателя, от того воздуха, которым дышит литература. Русские писатели в Париже существовали в особом пузыре: читали друг друга, спорили друг с другом, но настоящей почвы под ногами не было.
Бунин тосковал. Это не красивое слово — это диагноз. Он писал о России с такой болью, что иногда казалось: ненависть к большевикам и любовь к родине для него были двумя сторонами одной монеты. Убрать одно — и другое потеряет смысл.
Его отношение к разным вождям было показательно неоднородным.
Ленина он ненавидел абсолютно, без нюансов. «Выродок», «нравственный идиот от рождения» — это не полемика, это личная ненависть. Бунин считал его человеком, который разорил великую империю ради абстрактных идей и загубил миллионы жизней.
Смерть Троцкого в 1940 году от удара ледорубом в мексиканской эмиграции оставила в его дневнике запись: «Кровавая гадина дождалась возмездия». Никакого сочувствия — ни к судьбе изгнанника, ни к обстоятельствам расправы.
Со Сталиным всё было сложнее.
Бунин ненавидел его как тирана и организатора массовых репрессий. Называл «скотом, обожравшимся человеческой кровью» — в письме, написанном сразу после смерти вождя в марте 1953 года. Но в годы Второй мировой войны признавал его роль в борьбе с Гитлером. И когда Сталин летел на Тегеранскую конференцию в 1943 году — дрожал от беспокойства: как бы самолёт не сбили.
Это не лицемерие. Это трагедия человека, которому не дали простого выбора.
В 1941 году Бунин начал осторожно зондировать почву. Через писателей Алексея Толстого и Николая Телешова — тех, кто пользовался расположением советской власти — он давал понять: хотел бы вернуться.
17 июня 1941 года Алексей Толстой написал письмо лично Сталину. Описал бедственное положение Бунина в эмиграции, его желание вернуться на родину.
Через пять дней началась война.
Сталину было не до опального нобелевского лауреата. Ответа не последовало.
До конца жизни Бунин оставался человеком без гражданства. Советского — его лишили. Французского — так и не получил. Жил по эмигрантскому паспорту, в правовой пустоте. В послевоенные годы через советских писателей и посла ему несколько раз передавали приглашение вернуться. Он так и не решился.
Умер Иван Алексеевич Бунин в Париже в ночь с 7 на 8 ноября 1953 года. Ему было восемьдесят три года. Рядом лежал том Чехова.
Россия его не получила. Советский Союз — тем более.
Только после «оттепели» его книги начали печатать на родине. Читатели, которые выросли без Бунина, вдруг открывали прозу такой силы, что сам вопрос — почему его не было в школьной программе — казался риторическим.
Вот парадокс этой истории. Человек, который ненавидел советскую власть с редкой последовательностью и публичностью, в итоге оказался нужен именно той России, которая из этой власти выросла. Его язык, его образы, его тоска по утраченному — всё это стало частью общей памяти.
Он бежал от большевиков. И всю жизнь писал о том, от чего бежал.
Ненависть и тоска оказались двумя именами одного чувства. Имя ему — Родина.