В марте 1814 года, когда русские войска вошли в Париж, горожане в панике закрывали ставни и прятали детей. Они были убеждены: сейчас начнётся то же самое, что французы устроили в Москве полтора года назад.
Но ничего не началось.
Русские солдаты вошли с миром. Гуляли по бульварам. Платили за еду. Александр I запретил мародёрство под страхом строжайшего наказания — и запрет соблюдался. Парижане не могли поверить своим глазам.
А ведь именно они или их отцы шли с Наполеоном на восток. И вот та армия — «Великая», образцовая, с маршалами и знамёнами — оставила после себя в Москве такое, что бывалые русские офицеры, вернувшись в город, не могли смотреть без содрогания.
Это не случайность. Это закономерность.
14 сентября 1812 года Наполеон въехал в Москву. Всё шло не так, как он рассчитывал. Вместо пышной капитуляции, ключей на подносе, толп горожан — пустые улицы. Закрытые лавки. Заколоченные окна. Русская армия и большинство жителей ушли из города заблаговременно, по приказу губернатора Ростопчина.
Наполеон стоял на Поклонной горе и ждал делегацию. Делегации не было.
Это унижение он постарался скрыть от армии. Въезд в древнюю столицу должен был стать триумфом — символом того, что Россия сломлена. Вместо этого — тишина и дым. Потому что почти сразу начались пожары.
Вопрос о том, кто поджигал Москву, историки обсуждают до сих пор. Французы были уверены — русские. Современные исследователи полагают, что поджоги организовывались намеренно, чтобы лишить армию противника зимних квартир и запасов. Так или иначе, огонь распространился стремительно.
Из примерно 30 тысяч городских строений уцелело менее 5 тысяч.
Но Наполеон не ушёл. Он провёл в горящем и догорающем городе 36 дней — с 14 сентября по 19 октября 1812 года. И всё это время его армия чувствовала себя хозяевами того, что осталось.
Хозяевами — это мягко сказано.
Французские солдаты врывались в церкви и соборы. Выносили всё, что имело ценность: золотую утварь, оклады икон, серебряные подсвечники. В Московском Кремле и крупных соборах хранились воинские трофеи, коллекции произведений искусства, накопленные за века. Всё это превращалось в добычу.
Освобождённые от ценностей храмы превращали в конюшни. Не из необходимости — из равнодушия. После возвращения русских власти на некоторое время опечатали несколько церквей: то, что там было, народу видеть не следовало.
Писатель Стендаль, служивший в наполеоновской армии интендантом, вспоминал позже, что на одной из дорог видел целую «гору мебели и фортепиан», вывезенных из московских домов. Армия тащила всё подряд — не потому что это было нужно, а потому что можно.
Вот здесь важно остановиться.
Потому что это не история про «войска всегда мародёрствуют». Это история про то, как именно мародёрствуют, когда нет ни дисциплины, ни ответственности, ни самого слабого ощущения, что за это будет последствие.
Москвичи, не успевшие или не захотевшие уйти, оказались в положении заложников в собственном городе. Расстреливали за поджог — реальный или мнимый. По некоторым данным, только по подозрению в поджигательстве было казнено более четырёхсот человек. Расправиться могли со стариком, оказавшимся рядом с горящим домом. С женщиной, несущей горшок с углями для печи.
Поджигателей видели везде.
Те, кому удалось выжить и сохранить воспоминания, рассказывали страшные вещи. Некоторые девушки бросались в реку — лишь бы не попасть в руки солдат. Это не метафора и не преувеличение. Это то, что люди делали в реальности, в сентябре 1812 года, в самом центре России.
А потом начался отход.
Осознав, что зимовать в выжженном городе невозможно, а ждать мира от Александра I бессмысленно, Наполеон отдал приказ об отступлении. Уходили так же, как жили в Москве: наспех, жадно и жестоко.
Обозы были забиты награбленным. Тяжёлый «золотой обоз» Наполеона — самые ценные трофеи, лично отобранные императором — двинулся на запад. Где именно он исчез, историки спорят по сей день. Версий много: утоплен в Семлёвском озере, закопан в Смоленской области, разграблен собственными солдатами во время хаотичного бегства.
Кутузов писал в донесениях: «Неприятель в бегстве своём оставляет обозы, взрывает ящики со снарядами и покидает сокровища, из храмов Божьих похищенных».
Уходя, Наполеон приказал взорвать Кремль. Заряды были заложены. Взрывы произошли. Но маршалам было некогда — отступление превращалось в бегство, подготовка велась наспех. Стены и башни Кремля пострадали, однако устояли. Это почти случайность.
Русские войска и горожане вернулись в город, который почти перестал быть городом.
Свидетели писали, что даже люди, прошедшие через войну, были потрясены. Не сражением, не потерями — этим их было не удивить. Их потрясло то, во что превратили Москву те, кто называл себя армией цивилизованной страны.
Назовём вещи своими именами.
«Великая армия» вела себя в Москве не как завоеватели, а как мародёры, которым дали несколько недель и сказали: берите что хотите. Дисциплина, о которой так любил говорить Наполеон, испарилась, едва запахло безнаказанностью.
Именно поэтому парижане в марте 1814-го закрывали ставни. Они знали, как ведут себя армии в чужих городах. Они видели это на примере своей.
Они просто не знали, что бывает иначе.