— Моя жена, — Сергей обвёл взглядом стол и усмехнулся, — тут в писательницы подалась. Редактор молоденький её нахваливает — она и растаяла.
Смешки прокатились по столу. Галина сидела рядом, держала бокал двумя руками и смотрела в скатерть. Корпоратив бывшего ведомства мужа — шумный, душный, с запахом жареного мяса и чужого одеколона. Она не хотела сюда ехать. Сергей сказал: «Надо».
Она всю жизнь делала то, что надо.
Надо было бросить худграф на первом курсе — бросила. Надо было переехать в его город — переехала. Надо было двадцать три года проработать в библиотеке с облупившимися стеллажами и кактусом на подоконнике — проработала. Надо было варить, стирать, молчать, когда он объяснял ей устройство мира с видом человека, у которого есть на это право.
Галине был пятьдесят один год. Она давно перестала считать, сколько всего было «надо».
— Галь, ну скажи им, — Сергей подтолкнул её локтем, — ты же сама смеёшься над этим?
Галина подняла глаза. За столом ждали.
— Нет, — сказала она тихо, — не смеюсь.
И снова опустила взгляд на скатерть. Сергей хмыкнул и переключился на соседа. История, которую он собирался рассказать за её счёт, не получилась. Это была маленькая победа. Такая маленькая, что никто за столом её не заметил.
Но Галина заметила.
Всё началось восемь месяцев назад. Или не началось — продолжилось. Просто Галина наконец перестала делать вид, что этого нет.
Она рисовала с детства. Не «умела рисовать» — именно рисовала, каждый день, как дышала. В двадцать лет поступила на худграф, и это был первый раз в жизни, когда она шла куда-то не потому что надо, а потому что хотела.
Проучилась один семестр.
Сергей сказал тогда спокойно, без злости: «Галь, ну что из этого выйдет? Семья важнее». Она согласилась. Сложила свои рисунки в коробку, убрала на антресоли. Потом коробка куда-то делась при переезде. Она не искала.
Двадцать лет не притрагивалась к карандашу.
А потом в библиотеку пришёл Павел.
Ему было тридцать два года. Он работал редактором в небольшом издательстве и искал региональных авторов с «живым, не глянцевым» взглядом. Заведующая Людмила Андреевна — единственный человек, который знал про тетради Галины, — позвонила ей прямо на рабочее место.
— Зайди ко мне. Тут один молодой человек хочет с тобой поговорить.
Галина зашла. Села напротив Павла, положила руки на колени и приготовилась объяснять, что это несерьёзно, что она просто так, что не надо было показывать.
— Это сильно, — сказал Павел, не отрываясь от тетради. — Очень сильно. Давайте работать.
Дома Галина не сказала ничего. Поставила чайник, нарезала хлеб, выслушала, как Сергей объяснял что-то про соседей и управляющую компанию. Кивала в нужных местах.
Ночью не спалось.
Она осторожно встала, взяла планшет — купила год назад, сказала мужу «для работы», он не спросил для какой — и прошла в ванную. Прикрыла дверь. Не закрыла до конца кран, чтобы капала вода. Чтобы был звук. Чтобы никто не догадался, что она там не просто так.
Сидела на краю ванны, планшет на коленях, и рисовала.
Рисовала их кухонное окно с геранью на подоконнике. Рисовала библиотечный кактус. Рисовала девочку, которая идёт по осенней улице и несёт в руках что-то светящееся — сама не знала что. Истории приходили сами, с картинками, целыми страницами, и она едва успевала.
Так прошло три месяца.
Павел ждал терпеливо, писал коротко: «Как продвигается?» Галина отвечала: «Работаю». Это была правда — просто работа происходила ночью, в ванной, при капающем кране.
Однажды Сергей проснулся и увидел полоску света под дверью.
— Ты чего там? — спросил он сонно.
— Не сплю, — отозвалась Галина, — сейчас приду.
Закрыла планшет. Подождала минуту. Вышла.
Он уже спал.
Книга вышла в четверг. Павел прислал сообщение в семь утра: «Галина Николаевна, первый тираж в магазинах. Поздравляю».
Галина прочитала, сидя на кухне с чашкой чая. Сергей ещё спал. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь, герань на подоконнике стояла тихо, и всё было как всегда — и одновременно совсем не так.
Она открыла приложение книжного магазина. Нашла. Увеличила обложку.
Её имя. Её иллюстрация — то самое окно с геранью, которое она рисовала ночью в ванной. И девочка со светящимся шаром в руках, которая идёт по осенней улице.
Галина поставила чашку. Прижала телефон к груди. Посидела так минуту.
Потом встала и пошла варить Сергею кашу.
Вечером того же дня курьер привёз авторские экземпляры — пять штук, в пупырчатой плёнке. Галина распаковала на кухне, пока Сергей смотрел новости. Взяла один экземпляр, провела пальцем по обложке.
— Что это? — спросил Сергей из комнаты, услышав шорох упаковки.
— Посылка, — сказала Галина.
— С работы?
— Да, — ответила она.
Это тоже была правда. Просто не вся.
Четыре экземпляра убрала в сумку. Один поставила на полку в ванной, за флаконами с шампунем. Там, где никто не смотрит.
На корпоратив она надела серое платье — то, в котором всегда была невидимкой. Сергей не заметил. Он вообще давно не смотрел на неё как на человека, у которого есть, например, платья.
В сумке лежал один экземпляр книги.
Она не планировала его доставать. Просто взяла — на всякий случай. Как берут зонт, когда небо ещё чистое, но что-то подсказывает.
После слов Сергея — «растаяла» — за столом засмеялись. Негромко, необидно, так смеются над чужой женой, которая не в счёт. Галина держала бокал двумя руками и смотрела в скатерть.
Потом подняла глаза.
Тамара Васильевна — жена полковника Дроздова, дама с перламетровыми серьгами и привычкой говорить только о важном — смотрела на Галину внимательно.
— А что за книга? — спросила она.
Сергей махнул рукой.
— Да детская какая-то, Тамар, не бери в голову.
— Детская? — Тамара Васильевна чуть приподняла бровь. — У меня внучка как раз.
Галина молча открыла сумку. Достала книгу. Положила на стол обложкой вверх.
Тамара Васильевна взяла. Посмотрела на обложку. Потом на Галину.
— Это вы нарисовали?
— Я, — сказала Галина.
— И написали?
— И написала.
За столом стало тихо. Сергей смотрел на книгу. На обложке было окно с геранью — точь-в-точь их кухонное. Он смотрел долго. Не узнал.
— Подпишите, пожалуйста, — сказала Тамара Васильевна. — Внучке. И себе возьму тоже.
Домой ехали молча. Сергей вёл машину, смотрел на дорогу, и Галина видела, как он время от времени сжимает руль чуть крепче. Это был его способ думать.
Она смотрела в окно.
За стеклом плыл ноябрьский город — фонари, мокрый асфальт, витрины. Галина думала не о муже. Она думала о второй книге, которая уже почти складывалась — по ночам, в тишине, сама собой.
Дома Сергей разулся, повесил куртку и остановился в коридоре.
— Галь, — сказал он наконец.
— Да, — отозвалась она из кухни.
Пауза.
— Там, на обложке. Это же наше окно?
Галина поставила чайник.
— Наше, — сказала она.
Сергей больше ничего не спросил. Прошёл в комнату, сел в кресло. Через минуту включил телевизор — но звук убавил. Почти до нуля.
Через неделю позвонила Ксения.
— Мам, мне Лена скинула фото — это правда твоя книга в магазине?
— Правда, — сказала Галина.
— Ты... почему не сказала?
Галина подумала секунду.
— Я и сама недавно узнала, — ответила она.
Ксения помолчала.
— Мам. Ты там нарисовала девочку со светящимся шаром. Это кто?
— Это я, — сказала Галина. — Лет в двадцать.
На столе лежали два билета на поезд. Павел звал на презентацию в Москву. Второй билет она купила на всякий случай. Может, возьмёт Ксению. Может — поедет одна.
Она ещё не решила. И это тоже было хорошо — когда решаешь сама.