Он сам создал систему, которая его и поглотила. Без крови. Без расстрелов. Просто — «товарищи считают, что вы должны уйти».
Октябрь 1964 года. Никита Сергеевич Хрущёв отдыхает на черноморской даче в Пицунде. За ним — десять лет власти, оттепель, космос, кукуруза, Карибский кризис. Ему за семьдесят. И он, судя по всему, абсолютно уверен, что никто не посмеет.
Эта уверенность его и подвела.
История власти знает один закон, который не знает исключений: тот, кто находится на вершине слишком долго, начинает путать «не могут» с «не посмеют». Берия думал так же. Закончилось расстрелом.
Но у Хрущёва всё сложится иначе. В этом и есть парадокс.
Ещё летом 1964-го было ощущение, что власть при нём. Он активен, выступает, реформирует, встречает иностранных гостей. В Москву с визитом прибывает президент Индонезии Сукарно — старый друг. Хрущёв приходит на приём. Немного лишнего выпил, в хорошем настроении. И произносит фразу, которая, по некоторым воспоминаниям, стала спусковым крючком: «Вот я уезжаю на отдых. Но я вернусь. Я эту «центрапробку» выбью!»
Под «центрапробкой» подразумевался аппарат, который блокировал его реформы.
Те, кто уже месяцами готовил его отстранение, переглянулись. Поняли: либо сейчас, либо никогда.
Хрущёв улетел в Пицунду. Он внёс в Президиум ЦК очередную записку о реформах сельского хозяйства. Он знал, что будет сопротивление. Он чувствовал напряжение. Но — не понял масштаба.
А там, в Москве, уже шли тихие разговоры. Уже состоялись встречи. Уже была договорённость. Ключевой фигурой, которую они завербовали первой, оказался Семичастный — председатель КГБ. Глаза и уши государства отныне смотрели и слушали не для Хрущёва.
Ему позвонил Брежнев. Леонид Ильич не хотел этого делать. По воспоминаниям современников, он долго тянул, нервничал, едва решился. Но всё же набрал номер: «Никита Сергеевич, приезжайте. Собираем Президиум». А готовился якобы Пленум по сельскому хозяйству.
Хрущёв не заподозрил ничего.
Но предупреждение всё же пришло. Сыну Хрущёва — Сергею — позвонил некий Галюков, начальник личной охраны Игнатова. Сказал прямо: готовится заговор. Хрущёв поручил Анастасу Микояну встретиться и разобраться. Тот поговорил с Галюковым. Вернулся. И сказал Никите Сергеевичу: «Да нет. Ерунда какая-то».
Микоян всё знал. И промолчал.
Не случайно после отставки Хрущёв так и не встретился с Микояном ни разу. Предательство самых близких — оно всегда молчаливое.
Историки по сей день задаются вопросом: что было бы, если бы Хрущёв поверил Галюкову? Если бы не полетел в Москву, а приземлился в Киеве, вышел на командный пункт военного округа — он Верховный Главнокомандующий — и вызвал всех членов Президиума к себе? Заговор рассыпался бы в один момент.
Брежнев, узнав, что Галюков всё рассказал, плакал. Буквально. Первый секретарь Московского горкома Егорычев потом вспоминал: Леонид Ильич был в панике. «Он нас всех арестует!»
Но Хрущёв сел в самолёт и полетел в Москву.
Его никто не встречал. Ни один член Президиума. Это — личное оскорбление, сигнал, который невозможно не заметить. Но Никита Сергеевич его проигнорировал.
Заседание Президиума стало для него судом. Брежнев — тот самый, который звонил с дрожью в голосе, который плакал от страха — зачитал заготовленную речь. Жёстко, в лицо: авантюрные решения, мир дважды оказывался на грани ядерной войны, единоличные политические заявления без обсуждения. Пример: Хрущёв самолично присвоил египетскому президенту Насеру звание Героя Советского Союза. Без решения Президиума!
В народе тогда пели:
«Живёт в песках и жрёт от пуза,
Полуфашист, полуэсер,
Герой Советского Союза,
Гамаль Абдель на-всех-Насер».
Хрущёв выслушал всё. И — сломался.
Ему дали слово. Он поблагодарил товарищей за то, что говорят в лицо. Признал: многое справедливо. С кое-чем не согласился — но согласился уйти. И добавил кое-что важное. То, что, пожалуй, останется главным его словом в истории.
«Вот Сталин бы вас всех расстрелял. А я добровольно ухожу. И это свидетельство того, что мы извлекли уроки из сталинизма».
Это не было позой. Это была правда.
Никита Хрущёв — единственный советский лидер, которого сняли без крови. Без ареста. Без приговора. В 1953 году Берию расстреляли через несколько месяцев после ареста. В 1930-х Сталин убирал соратников руками расстрельных комиссий. Здесь впервые в истории СССР смена первого лица прошла как — почти — цивилизованная процедура.
Хрущёву назначили пенсию 500 рублей — по тем временам очень приличные деньги. Дали дачу в Петрово-Дальнем. Машину. По его просьбе оставили доступ к «кремлёвской кормушке» — официально она называлась «столовой лечебного питания», где можно было за копейки брать дефицитные продукты: икру, колбасы, всё что угодно.
Он прожил на той даче шесть лет. Занимался огородом. Надиктовывал воспоминания.
И вот здесь история делает кое-что интересное.
Человек, который десять лет управлял ядерной сверхдержавой, который стоял на трибуне ООН и стучал ботинком по столу, который запустил первого человека в космос — провёл последние годы с грядками и магнитофоном.
Назовём вещи своими именами.
Хрущёва уничтожило то же самое, что сделало его великим. Он был убеждён: советская система при нём стала другой. Что соратники — это соратники, а не временные союзники. Что доверие — это доверие. Берия так не думал. Сталин — тем более. Поэтому они держались дольше.
Хрущёв ошибся ровно в той точке, где был честен.
Он знал о заговоре. Ему сообщили. Но поверил не факту, а человеку — Микояну, другу. И тот его предал.
Это не случайность. Это закономерность власти.
Те, кто стоит рядом достаточно долго, начинают думать о следующем шаге. Не из жестокости — из логики. Система не оставляет другого выбора.
В народе к тому времени уже пели другое:
«Спутник, спутник, ты могуч,
Ты летаешь выше туч,
Выйди, спутник, на орбиту —
Забери с собой Никиту».
Хрущёв читал эти частушки. Знал о них. И всё равно считал, что его не тронут.
Он умер в сентябре 1971 года. Тихо. На той самой даче в Петрово-Дальнем. Его похоронили не на Красной площади — туда шли только «правильные» вожди. Могила на Новодевичьем кладбище. Скульптор Эрнст Неизвестный — тот самый, которого Хрущёв когда-то публично оскорбил на выставке, назвав его работы «дегенеративным искусством» — создал надгробный памятник. Чёрно-белый: половина светлая, половина тёмная.
Неизвестный потом скажет, что Хрущёв сам попросил его об этом. Незадолго до конца.
Подумайте об этом.
Человек, который понимал свою двойственность лучше, чем кто-либо другой. Который сам разрушил один культ — и невольно начал строить другой. Который дал стране свободу — и не смог ею воспользоваться сам.
Самый человечный из советских вождей. И именно поэтому — единственный, которого сняли живым.