Запись № 008. Сектор Земля. Март. Таяние.
Снег сдавался. Он терял свою белоснежную стерильность, превращаясь в грязную слякоть, но для меня это была победа жидкости над твердостью. Жизнь пробивалась сквозь асфальт.
Три месяца я жил как человек. Не симуляция, не миссия. Жизнь.
Я научился бояться счетов за квартиру (бюрократическая система Земли сложнее, чем навигация в черных дырах). Я научился различать сорта чая в киоске Валентины. И я научился ждать.
Каждый день я приходил в больницу. Сначала я стоял под окнами, сканируя биотелеметрию. Потом, когда состояние стабилизировалось, меня пропустили в палату. Я научился молчать, пока Анна ругает отца за то, что он не носит шапку. Я научился приносить передачи: мандарины (Петрович их обожал, хотя врачи запрещали) и новые шахматные фигуры, выточенные из дерева.
Но главным событием стал сегодняшний день.
Я стоял на крыльце больницы. Солнце било в глаза, ослепляя сенсоры.
Двери распахнулись. Первой вышла Анна. Она плакала, но это были слезы облегчения. Она держала в руках сумку с вещами.
А за ней вышел он.
Медленно, опираясь на палку, но — сам. Левая рука все еще плохо слушалась, висела плетью, но в глазах был тот же острый, пронзительный блеск. Живой.
Он увидел меня и остановился. Мы стояли в потоке пациентов и врачей, в шуме города, и между нами была тишина, которую мы делили уже год.
— Ну что, Миша, — хрипло, но твердо сказал он. — Домой пойдем? Или на лавку?
Я шагнул к нему. Мои алгоритмы чуть не закричали от счастья (новая эмоциональная субпрограмма, которую я не стал блокировать).
— На лавку, Петрович. День хороший.
Мы шли через парк. Он часто останавливался, задыхался, и каждый раз я чувствовал фантомную боль в собственном сердце — отголосок той связи, которую я установил, спасая его.
— Знаешь, — сказал он, когда мы уселись на наше место. Доска была уже расставлена. Я сам приносил её утром. — Я там, в темноте, видел странный сон.
— Какой? — я приготовился стирать воспоминания, если он увидит мой истинный облик.
— Будто я тону. Холодно, темно. А потом... будто кто-то сунул мне в грудь раскаленный уголь. Больно, но греет. И я вынырнул. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Это ты, Миша?
Врать я больше не умел. Не хотел.
— Да, Петрович. Это был я.
Он кивнул. Он не спрашивал, кто я. Откуда. Он просто принял.
— Значит, я твой должник.
— Нет. Ты мой учитель.
Он усмехнулся, отмахнулся, и взял пешку.
— Давай, ходи. А то весна скоро кончится, а мы партию не доиграли.
Я сделал ход.
Вокруг пели птицы. Таяли сосульки. Где-то высоко, на орбите, холодный крейсер "Астрион" сканировал пустоту, не находя агента 714. А здесь, на скрипучей скамейке, грелся на солнце простой человек Михаил и его друг Игорь Петрович.
У нас была партия. У нас была весна. И у нас больше не было бесконечности.
Только жизнь.
Статус: Окончательный.
Миссия завершена. Начата новая.
Главное оставаться человеком.