В прихожей пахло мокрым снегом, подъездом и её духами — тяжёлыми, сладкими, с этим липким жасмином, от которого потом болит голова. Рита стряхивала капли с пуховика прямо на светлый паркет и оглядывалась так, как будто приценивалась, а не в гости пришла.
— Ничего вы тут устроились, Марин, — сказала она, заглядывая в гостиную. — Просторно. Светло. Даже как-то… слишком.
Она так и стояла в сапогах, пока я не поставила перед ней тапки.
— Вадик скоро? — спросила она.
— Через час где-то.
— А. Хорошо, — сказала она и прошла в квартиру, как будто уже всё решила и без нас.
Это «хорошо» мне сразу не понравилось. Слишком деловым тоном.
Я ушла на кухню — поставить чайник, достать кружки, занять руки хоть чем-то. Слышала, как она ходит по комнатам. Не просто ходит — останавливается, что-то трогает, открывает. Скрипнула дверца шкафа. Потом комода.
Я сначала даже не сразу поняла, что меня в этом звуке зацепило. Потом дошло — она открыла комод в спальне.
— Рит, тебе какой чай? — крикнула я. — Чёрный, зелёный?
— А нормальный есть? Не из пакетика? — отозвалась она. И голос был уже из спальни.
Я вытерла руки о полотенце и пошла туда.
Ящик комода был выдвинут. Верхний, мой. Где бельё и личные вещи. Рита стояла к зеркалу вполоборота и держала в руках мою бархатную коробочку. Ту самую, тёмно-зелёную, с потёртым уголком.
— Я сразу спрошу, чтобы время не тянуть, — сказала она, встретившись со мной взглядом в зеркале. — Ключи у тебя?
— Какие ключи? — спросила я, хотя уже всё поняла.
Она открыла коробку и заглянула внутрь.
— От маминой квартиры. Вадик же их сюда привёз, правильно? Он тогда ещё сказал, что у вас полежат.
Она говорила так спокойно, как будто речь шла о ложке или зарядке от телефона.
— Положи коробку на место, — сказала я.
Она вместо этого достала цепочку с клевером, подняла её на ладони, чтобы рассмотреть.
— Красивая. Настоящий камень? Изумруд? — и тут же, не дожидаясь ответа: Можно я поношу,. Ты всё равно не носишь. Просто лежит.
Меня в этот момент даже не из-за цепочки тряхнуло. А из-за того, что она стояла посреди моей спальни, с моими вещами в руках, и чувствовала себя нормально. Как будто так и надо.
— Положи. На место, — повторила я.
Она пожала плечами, бросила цепочку обратно в коробку, но крышку не закрыла. Я только сейчас заметила, что ящик она уже весь перерыла — бельё сдвинуто, коробки перевёрнуты. И на кровати лежали мои старые дневники. И пачка фотографий.
У меня внутри неприятно сжалось.
— Ты и это смотрела? — спросила я.
— Ну да, — сказала она, совершенно не смущаясь. — Интересно же. Мы три года не общались. Я вообще не в курсе, чем ты жила, пока с моим братом сошлась.
Она взяла фотографию с кровати и прищурилась.
— Это кто? — спросила она. — Ты тут ревёшь, а рядом какой-то мужик. Вадик знает?
Я подошла и забрала фотографию у неё из руки.
— Тебя это не касается.
— Ой, да ладно, — протянула она. — Какие мы нежные. Я же не чужая.
— Чужая, — сказала я. — И ты сейчас стоишь и роешься в чужих вещах. Выйди из комнаты.
Она посмотрела на меня внимательно, как будто прикидывала, насколько далеко можно зайти.
— Ты всегда такая была, — сказала она. — Всё у тебя по полочкам, всё закрыто. Как будто если ящик закрыла, то и прошлое исчезло.
— Выйди, — повторила я. И сама услышала, что голос у меня уже дрожит. Не от страха — от злости.
Она медленно задвинула ящик, но не до конца, и вышла в коридор. Я осталась на секунду в спальне, просто чтобы вдохнуть и не сорваться раньше времени. Быстро сложила дневники в стопку, задвинула ящик, коробку переложила глубже.
На кухне мы сели друг напротив друга. Я поставила кружки, налила чай. Руки всё равно немного тряслись, и я злилась на себя за это.
Рита насыпала себе три ложки сахара. Долго мешала, звеня ложкой о кружку, и смотрела куда-то мимо меня.
— Значит, так, — сказала она наконец. — Мне нужны ключи.
— Нет, — сказала я.
Она даже не удивилась, как будто ожидала.
— Марин, давай без этого. Мне надо в квартиру попасть. Я там кое-что заберу, пока Вадик опять не начал свою песню про «ничего не трогать».
— Без него ты туда не пойдёшь.
— Это квартира моей матери, — резко сказала она. — И моего брата.
— И не тебе одной она принадлежит, — ответила я. — Поэтому вы и должны решать вдвоём.
Она усмехнулась, но как-то нервно.
— Конечно. Вдвоём. Только он будет тянуть ещё год. А мне сейчас деньги нужны. У меня, если ты не в курсе, суд через месяц. И если я не закрою долг, у меня машину заберут. А может, и не только машину.
Вот теперь стало понятно, откуда весь этот напор.
— При чём здесь мамины кольца? — спросила я.
Она на секунду замолчала. И этого молчания было достаточно.
— Я не говорила про кольца, — тихо сказала я.
Она посмотрела на меня зло.
— А что ты думаешь, я там брать буду? Сервант?
— Я думаю, ты хочешь взять то, что тебе не завещали, — сказала я.
Она резко отодвинула кружку, чай расплескался на стол.
— Да кто ты вообще такая, чтобы решать, что мне завещали, а что нет?! Ты в этой семье без году неделя! Пришла на всё готовое — квартира, муж, всё устроено!
— Мы эту квартиру вместе тянем, — сказала я. — И ключи я тебе не дам. После того, как ты залезла в мой комод — точно нет.
Она вскочила так резко, что стул скрипнул по плитке.
— Я Вадику всё расскажу, — сказала она. — Как ты меня встретила. Как ты меня из комнаты выгнала. Как ты мне в мамину квартиру попасть не даёшь.
— Расскажи, — сказала я. — И про комод расскажи. И про коробку.
Она смотрела на меня несколько секунд молча. Потом резко развернулась и пошла в коридор, начала натягивать сапоги.
Я вышла за ней.
— Мы семья, Марин, — сказала она уже тише, не оборачиваясь. — Так не делают.
Я стояла у двери и смотрела, как она дёргает молнию на сапоге.
— Семья не лезет в чужие ящики, пока хозяйка на кухне, — сказала я. — И не ищет ключи без спроса.
Она выпрямилась и посмотрела на меня.
— Ты меня сейчас выгоняешь?
Я открыла дверь.
С лестницы тянуло холодом и сыростью.
— Я вызываю тебе такси, — сказала я. — У вокзала есть гостиница. Переночуешь там.
Она вдруг как-то сдулась.
— Марин, ну ты чего… Вечер уже. Куда я с сумками?
Вот этого момента она и ждала — что я сейчас сдам назад.
Я покачала головой.
— Нет. Не останешься.
Она долго смотрела на меня, потом схватила сумку.
— Пожалеешь ещё, — сказала она. — Ты думаешь, он всегда будет на твоей стороне?
Я ничего не ответила. Просто закрыла дверь и повернула замок. Один раз. Потом ещё раз.
И только когда в подъезде стихли её шаги, я поняла, что у меня трясутся руки. Прямо мелко, противно. Я даже сначала не могла нормально вдохнуть.
Я прошла в спальню, села на кровать и открыла комод. Проверила коробку, ключи, дневники — всё на месте, но ощущение было такое, как будто в вещах кто-то рылся грязными руками.
Я открыла дневник наугад, и оттуда выпала та самая фотография — Сочи, море, и я с опухшими глазами. В тот день я тоже узнала, что человеку рядом верить нельзя. Тогда я долго потом собирала себя по кускам.
Я закрыла дневник и задвинула ящик.
Когда пришёл Вадик, я уже сидела на кухне. Передо мной стояла остывшая кружка чая, к которой я так и не притронулась.
Он только зашёл, посмотрел на меня и сразу спросил:
— Где Рита?
— Я отправила её в гостиницу, — сказала я.
Он медленно снял куртку.
— Что случилось?
Я рассказала. Про комод, про коробку, про ключи, про разговор на кухне. Я специально говорила спокойно, без истерики, как было.
Он слушал, молчал, только один раз провёл рукой по лицу.
Потом у него завибрировал телефон. Он посмотрел на экран, хмыкнул.
— Она пишет, что ты её выставила на улицу и что ты совсем уже берега попутала, — сказал он.
Я кивнула.
— Понятно, — сказал он не сразу.
Он ещё немного посмотрел в телефон, как будто что-то решал, потом просто удалил сообщение и положил телефон экраном вниз.
Подошёл ко мне, положил руки мне на плечи и на секунду уткнулся лбом мне в висок.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— За что? — спросила я.
— За то, что ты не дала ей туда влезть. Я сам пока не могу туда ехать. Не могу мамины вещи разбирать. А она бы всё растащила и даже не поняла, что делает.
Мы сидели на кухне молча. Чайник давно остыл, за окном кто-то хлопнул дверью машины, и в квартире постепенно становилось как-то тихо и пусто, как бывает после большого скандала.
Я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за весь вечер мне не хочется оправдываться. Ни перед ним, ни перед ней. Я просто закрыла дверь — и всё.
Иногда этого достаточно.
