Гвоздодер с мерзким скрипом вырвал из промерзшего бревна очередной гвоздь. Тимофей смахнул пот со лба, хотя на улице давил крепкий январский мороз. Дышать было тяжело, морозный воздух обжигал горло.
— Ну чего ты скулишь, Седой? — тяжело выдохнул старик, глядя на огромного волка, который нервно топтался по снегу. — Видишь, стараюсь. Не мальчик уже по сугробам прыгать.
Зверь не успоивался. Он подбегал к заколоченной двери старой заимки, царапал когтями свежие сосновые доски и глухо, требовательно рычал. Тимофей знал этого лесного бродягу два года — с тех пор, как вытащил его из браконьерской петли и выходил в своей сторожке. Седой иногда навещал старика, но никогда не вел себя так. Час назад он буквально вломился в сени и зубами потащил Тимофея за штанину в тайгу.
Старик навалился на ломик всем своим сухим, жилистым телом. Последняя доска с хрустом отлетела в сугроб. Двинулась дверь внутрь. Из темноты пахнуло сыростью, мышиным пометом и чем-то резким — кажется, дешевым освежителем воздуха.
Луч старого фонарика скользнул по закопченным стенам, перевернутому ведру и замер на нарах. Там, под ворохом грязных ватников, что-то едва заметно дрожало.
Тимофей шагнул вперед, стягивая на ходу рукавицы.
— Эй… Есть тут живая душа?
Ответом был лишь тихий шорох. Старик откинул край тяжелого ватника. На голых досках, свернувшись в крошечный комок, лежал ребенок. Девочка лет пяти. На ней была когда-то дорогая розовая куртка, теперь измазанная сажей, и тонкие колготки. Ее лицо казалось почти прозрачным, губы обветрились. Рядом валялись вскрытые упаковки дорогого паштета и пустые пластиковые бутылки.
Кто-то привез ее сюда. Бросил еду, как собаке, заколотил дверь снаружи и уехал.
Девочка приоткрыла глаза. В них стояла такая глухая, взрослая тоска, что Тимофею нехорошо стало. Она не плакала. Она просто смотрела на свет фонаря, не пытаясь закрыться.
В этот момент Седой проскользнул в избу, положил тяжелую морду прямо на край нар и тихонько, осторожно лизнул тонкую детскую руку. Девочка дрогнула, ее пальцы слабо шевельнулись и зарылись в густую серую шерсть.
— Вот оно что, — прошептал Тимофей. — Ты ее грел, видать, по ночам. Через подпол лазил, да?
Старик бережно поднял ребенка на руки. Девочка была легкой, словно пустой мешок из-под картошки. Из ее кармана на грязный пол со звоном выпал блестящий предмет. Тимофей наклонился. Тяжелая золотая заколка. На обратной стороне изящная гравировка: «Любимой дочке от папы. Семья Звонаревых».
В груди у старика нехорошо заныло. Звонарев. Глава их района. Человек, чьи портреты висели на каждом столбе в преддверии новых выборов. Мужик с идеальной улыбкой, который с трибун рассказывал о семейных ценностях. Полгода назад прошел слух, что его младшая дочь от второго брака слегла с неизлечимой болезнью и ее отправили в частное закрытое учреждение в Швейцарию.
— В Швейцарию, значит… — процедил Тимофей, прячая заколку во внутренний карман тулупа. — Ну, пошли домой, дочка.
В сторожке старик действовал быстро. Растопил печь до гудения, нагрел воды. Девочка сидела на лавке, укутанная в пуховое одеяло, и безучастно смотрела в одну точку. Она не произнесла ни звука. На ее шее Тимофей заметил старый, грубый след от давнего повреждения.
— Чайку попей, милая. По ложечке, давай, — старик поднес к ее губам теплую воду с медом. — Горлышко беспокоит? Ничего. У деда Тимофея травы такие есть, любого на ноги поставят.
Она сделала крошечный глоток. Седой лежал у ее ног, не сводя желтых глаз с окна. И вдруг волк глухо зарычал, шерсть на его загривке встала дыбом.
Со двора донесся надрывный гул снегохода. Скрипнул снег под тяжелыми сапогами, и в дверь громко, по-хозяйски забарабанили.
— Дед! Открывай!
Тимофей жестом показал волку под кровать, задернул старую занавеску, скрывая девочку в темном углу, и не спеша пошел к двери.
На пороге стоял Макар — начальник охраны Звонарева. От него разило дорогим табаком и выхлопом снегохода. Лицо красное от мороза, глаза колючие, бегающие.
— Чего шумишь, сынок? — Тимофей прищурился, кутаясь в шаль. — Заблудился?
— А ты не прибедняйся, старик, — Макар бесцеремонно отодвинул его плечом и шагнул в сени, оглядываясь. — Я по делу. Ты у старой заимки сегодня не шатался?
— У егерской-то? А чего мне там забыть? У меня дрова свои есть.
— Следы там свежие. От твоей стороны идут, — охранник принюхался. — У тебя пахнет чем-то странным. Детским мылом, что ли?
— Бабка соседка мыло занесла, постирушки затеял. Ты толком скажи, кого ищешь?
Макар прошелся по комнате, его взгляд остановился на столе. Там стояла маленькая эмалированная кружка с недопитым чаем.
— Из мелкой посуды пьешь, дед?
— Так руки трясутся, сынок, — Тимофей ни мускулом не дрогнул. — Из большой расплескиваю половину. Возраст.
Охранник криво усмехнулся, подошел к занавеске. Его рука уже потянулась к ткани, но из-под кровати раздался такой низкий, вибрирующий рык, что половицы задрожали. Макар отшатнулся, инстинктивно хватаясь за кобуру на поясе.
— Собака у тебя дурная, дед. Смотри, ликвидирую, если кинется.
— Не кинется. Если руками махать не будешь, — спокойно ответил Тимофей. — Так что искал-то?
— Не твое дело. Сиди тихо и в лес не суйся.
Макар вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Снегоход взревел и унесся в сторону трассы.
Тимофей опустился на табурет, вытирая вспотевшие ладони о штаны.
— Всё, Седой. Вычислили нас. Как только он до заимки доедет и пустые нары увидит, сразу сообразит, чьи следы и чья кружка. Сюда со всей сворой вернутся.
Собирались за десять минут. Тимофей достал из сундука старый рюкзак, кинул туда хлеб, термос, теплые вещи. Девочку закутал так, что виднелись только глаза.
— Понесу тебя, дочка. А ты, бродяга, в лес уходи. Тебя с нами нельзя, поднимут руку.
Но Седой только ткнулся мокрым носом в варежку старика и первым выскочил на мороз.
Они не пошли по дороге. Тимофей знал тайгу как свои пять пальцев. Они двигались по замерзшему руслу реки, прячась в тени высоких сосен. Через три часа вышли к старой лесовозной просеке. Старик едва переставлял ноги, спина ныла от тяжести ребенка, но он терпел. На трассе им повезло — водитель груженого лесовоза, мужик с усталым лицом, притормозил сам.
— Куда тебя несет в такую рань, отец? Да еще с малым?
— В город, браток. Внучка прихворала сильно, до медиков бы добраться.
До города ехали молча. В кабине было тепло, пахло соляркой и хвоей. Даша спала, прижавшись к груди старика.
Высадились на окраине. Тимофей знал, куда идти. В старой пятиэтажке жил Павел Николаевич — бывший следователь, человек старой закалки, которому Тимофей когда-то крепко помог с лекарствами для жены.
Дверь открыл седой, грузный мужчина в домашнем свитере.
— Тимоха? Ты какими судьбами? Господи, а это кто с тобой?
Через час они сидели на тесной кухне. Даша спала на диване в комнате. Павел вертел в руках тяжелую золотую заколку, лицо его темнело с каждой минутой.
— Ты понимаешь, что ты нашел, Тимофей? — голос бывшего следователя был тихим, но жестким. — Это Даша Звонарева. По всем документам она сейчас в лечебном месте под Женевой. За ее уход из районного бюджета по хитрым схемам фонды списывались.
— Я понимаю, Паша. Я одного не пойму — как отец родной мог ребенка в избе заколотить на морозе?
— А очень просто. Жена его новая — дама из столицы. Ей ребенок от первого брака с тяжелыми повреждениями, да еще без голоса, как бельмо на глазу. А у Звонарева выборы в область на носу. Идеальная семья нужна. Вот они и «отправили на лечение». Только деньги себе в карман, а девчонку — в лес.
Павел достал старый кнопочный телефон.
— У меня в областной прокуратуре ученик сидит. Там Звонарева давно пасут, повода не было железобетонного. Сейчас будет.
Задержание произошло через три дня. Тихо, без телевизионных камер и шоу на площади. Звонарева взяли в его собственном кабинете. Когда следователи предъявили ему золотую заколку и фотографии из заимки, чиновник побледнел и сник.
Его жена сорвалась на первом же допросе.
— Он сам приказал! — кричала она, размазывая дорогую тушь. — Кричал: «Она испортит мне карьеру! Кто будет голосовать за человека, у которого дочь с такими проблемами?!» Я только продукты передавала Макару!
Их империя рухнула за неделю. Макар сдал всех, надеясь на смягчение приговора.
Прошел год.
В старой сторожке Тимофея пахло свежеиспеченным хлебом и сушеным иван-чаем. Старик сидел за столом, старательно вырезая из липы маленькую фигурку.
Дверь распахнулась, впуская клубы морозного пара. В дом вбежала Даша. Ее щеки горели румянцем, глаза блестели. Следом, лениво отряхиваясь от снега, зашел Седой.
Тимофей оформил опекунство. Пришлось поднять все связи Павла, пройти десятки комиссий, но ребенка ему отдали. Врачи сказали, что со связками все в порядке, проблема была исключительно в тяжелом потрясении.
Девочка подошла к столу, положила на доски замерзшую варежку и посмотрела на деревянную фигурку.
— Что это? — спросил Тимофей, улыбаясь в усы.
Даша погладила липового волка пальчиком, перевела взгляд на старика и, старательно выговаривая каждый слог, тихо произнесла:
— Это Се-дой. А ты — де-да.
Тимофей отложил нож, чувствуя, как в носу предательски защипало от нежности. Он обнял девочку, прижимая ее к пропахшему опилками свитеру. За окном шумела тайга — огромная, суровая, но теперь абсолютно безопасная.
Спасибо за ваши лайки и комментарии. Всего вам доброго! Буду рад новым подписчикам!