– Ир, ну ты чего молчишь? Мы билеты уже взяли! Седьмого вечером будем. Я, Славик, детишки наши, ну и свекровь со свекром тоже решили воздухом подышать. У вас же дом большой, шесть комнат, места всем хватит! Ты только баньку натопи и шашлычка замаринуй, а то мы с дороги голодные будем.
Я методично отскребала металлической мочалкой пригоревший жир с противня. Вжик-вжик. Вода из крана текла ледяная, котел опять барахлил, но я не убавляла напор. Я смотрела на грязную, коричневую пену, слушала, как натужно гудит старый холодильник «Стинол» в углу, и просто молчала. Никаких там потемнений в глазах или обмороков. Просто тупая, тягучая усталость и желание взять этот самый противень и опустить его на голову моей двоюродной сестре Юле, которая вещала мне всё это по громкой связи из телефона, лежащего на подоконнике.
Была пятница. Конец ноября. Восемь вечера. Я только что приползла с работы. Отпахала смену в отделе логистики, разгребая завалы перед новогодними праздниками. Спина ныла так, словно меня палками били. В доме пахло жареной картошкой и дешевым стиральным порошком.
А Юлечка, моя тридцатилетняя кузина, сидела сейчас в своей съемной однушке в Москве и планировала, как они всем своим табором из шести человек приедут ко мне на новогодние каникулы. На десять дней. На всё готовое.
– В смысле, билеты взяли? – я выключила воду. Трубы гулко булькнули. Стянула мокрые резиновые перчатки и бросила их в раковину. – Юль, я не приглашала вас на Новый год. У меня свои планы. Я вообще-то работать буду второго числа.
– Ой, Ир, ну какие планы! – Юля звонко рассмеялась, на заднем фоне заорал ребенок. – У тебя же мужика нет, детей нет, что тебе одной в этом коттедже куковать? Скукотища же! А мы тебе праздник привезем! Шум, гам, веселье! Мы же семья, Ириш! Тем более, мы уже всем пообещали, что Новый год за городом отмечаем. Не отменять же теперь! Тебе жалко, что ли, пустить родню на пару дней?
Я взяла кухонное полотенце. Начала вытирать руки. Медленно. Тщательно растирая каждый палец.
(Пару дней. Ага. Десять дней кормежки, уборки, стирки и выслушивания лекций от ее свекрови о том, как я неправильно живу).
Когда-то давно, десять лет назад, мы с моим бывшим мужем Костей начали строить этот дом. Мы продали мою добрачную однушку, взяли ипотеку на участок и материалы. Я пахала на двух работах. Днем — в офисе, по ночам — сводила балансы для мелких ИП. Я спала по четыре часа. Я таскала кирпичи, месила цемент, сама красила стены, срывая ногти до мяса. Мы экономили на всем. Я четыре зимы ходила в одном и том же пуховике, зашивая карманы, когда они рвались. Я покупала сыр только по желтым ценникам.
Костик сломался через пять лет. Сказал, что устал жить на стройке, и ушел к девочке, у которой уже была готовая квартира с евроремонтом. Ипотеку и недострой он оставил мне.
Я достроила. Сама. Выплатила кредит, провела газ, сделала ремонт. Этот дом — моя крепость. Моя кровь, мой пот и мои сорванные нервы.
А Юлечка в это время «искала себя». Выскочила замуж за Славика, который работал «в сфере инвестиций» (читай — таксовал), родила двоих детей и сидела в декрете, жалуясь на безденежье. Но на море они ездили стабильно, в кредит.
И вот теперь этот цыганский табор собрался ко мне.
– Юля, – я подошла к телефону, опершись руками о холодную столешницу. – У меня нет лишних спальных мест на шестерых. У меня нет денег, чтобы кормить вас десять дней. Знаешь, сколько сейчас стоит мясо на шашлык? А у меня только за отопление в этом месяце восемь тысяч вышло.
– Ир, ну ты чего как жлобиха?! – Юлин голос мгновенно потерял свою сладость, став визгливым. – Мы же не с пустыми руками едем! Мы майонез привезем, хлеб, мандарины! А мясо... ну ты же хозяйка, должна стол накрыть! У тебя зарплата нормальная, не то что наши копейки. И вообще, мы же тебе не чужие люди! Мама моя обидится, если ты нас не пустишь! Ты вообще эгоистка стала, как в свой дом переехала! Сидишь там как сыч на своих квадратных метрах!
Она сыпала обвинениями, а я смотрела на свой чистый, вылизанный дом. На светлый ламинат, который я мыла каждый день. На белый диван в гостиной, который я купила в рассрочку.
В прошлом году они уже приезжали. На майские. Славик напился в первый же вечер и сломал мне мангал. Дети изрисовали фломастерами обои в коридоре. Юлина свекровь ходила за мной по пятам и учила, как правильно варить борщ, попутно критикуя мои занавески. А Юля просто спала до обеда, оставляя за собой горы грязной посуды. Уехали они, оставив мне пустой холодильник и счет за вызов ассенизатора, потому что кто-то спустил в унитаз влажные салфетки.
Они даже спасибо не сказали. «Ну, мы поехали, Ирусь, скучновато у тебя тут, интернета нормального нет».
И вот сейчас она называет меня жлобихой.
Внутри меня что-то щелкнуло. Тот самый предохранитель, который я берегла ради «мира в семье» и чтобы «тетя Света не расстраивалась».
Я не стала кричать. Я не стала оправдываться.
– Значит так, Юля, – мой голос прозвучал неестественно тихо, отчего на том конце провода повисла пауза. – Билеты можете сдавать. Или ехать в гостиницу. Мой дом для вас закрыт. Навсегда.
– В смысле закрыт?! Ира, ты че, больная?! – Юля сорвалась на ультразвук. – Мы уже всем сказали! Мы детям пообещали снежную бабу лепить! Ты не имеешь права! Это свинство!
– Свинство, Юля, это приезжать на всё готовое, жрать за мой счет, ломать мои вещи и даже не извиниться. Свинство — это распоряжаться моим домом и моим временем.
– Да пошла ты! – заорала она. – Тварь меркантильная! Сдохнешь в одиночестве в своей халупе! Никто к тебе больше не приедет!
– Вот и славно, – ответила я.
Я нажала красную кнопку отбоя.
В доме повисла оглушительная тишина. На кухне пискнул холодильник. За окном завывал ноябрьский ветер, стуча голыми ветками по крыше.
Я не плакала. У меня не дрожали руки. Я просто пошла в коридор.
Я открыла шкаф-купе. Достала оттуда старую, дешевую вазу, которую Юля подарила мне на новоселье пять лет назад. Жуткая китайская штамповка с золотыми вензелями. Я берегла ее, потому что «подарок же».
Я вышла на крыльцо. Из темноты повеяло холодом и запахом прелых листьев.
Я размахнулась всем телом и вышвырнула эту вазу на бетонную дорожку. Она разлетелась на сотни блестящих осколков с громким, удовлетворяющим звоном.
– На выход, – сказала я в темноту.
Я вернулась в дом. С силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Хлопок отдался звоном в ушах.
Я повернула ключ в верхнем замке на два оборота. Потом в нижнем. Затем задвинула массивную задвижку.
Я прошла на кухню. Взяла веник и совок, вышла на крыльцо, смела осколки в мусорный пакет. Выкинула его в бак за калиткой.
Потом я вернулась в тепло. Открыла окно настежь, чтобы выветрить запах жареной картошки. Холодный ночной воздух ворвался в комнату.
Я достала из шкафчика чистую кружку. Налила себе горячего чая. Отрезала кусок сыра.
Я села за стол. Сделала глоток. Чай обжег горло приятным теплом.
Завтра мой телефон будет разрываться. Будет звонить тетя Света, плакать в трубку, называть меня бессердечной, давить на жалость. Будут писать другие родственники, обвиняя меня в том, что я «зазналась» и «забыла корни». Мне придется заблокировать половину контактов в телефоне.
Но сейчас в моем доме было чисто. В моем доме было тихо.
Я буду встречать этот Новый год одна. Куплю себе баночку хорошей икры, бутылку шампанского. Затоплю камин. Буду смотреть старые фильмы и спать до обеда.
Никаких тазиков оливье. Никаких сломанных мангалов. Никаких чужих детей, орущих с утра пораньше.
Мой дом. Мои правила. Моя тишина.
И ни один паразит больше не переступит этот порог.