Пятый день цикла. Окно — один день. Завтра будет уже шестой, и анализы будут не те, и врач скажет — ждите следующего месяца. А следующий месяц — это ещё один месяц без ответа. Ещё тридцать дней тестов, таблеток, уколов и утренних взглядов на мужа, в которых он пытается не показать, что тоже боится.
Третья попытка. Сто восемьдесят семь тысяч. Первые две — триста семьдесят четыре. Одна полоска, одна полоска. Два раза я сидела на полу в ванной и смотрела на белый пластик с одной розовой чёрточкой, и Дима стоял за дверью и молчал, потому что не знал, что сказать. Никто не знает, что сказать. «В следующий раз получится» — говорят все. Все. Как будто есть бесконечное количество «следующих разов». Как будто каждый «следующий раз» не стоит сто восемьдесят семь тысяч и кусок тебя.
Поликлиника на Мира, 14. Процедурный кабинет, сдача крови, натощак, до десяти утра. Шесть пробирок — шесть анализов, которые нужны репродуктологу. Без них — не начнут протокол. Без протокола — не будет третьей попытки. Без третьей попытки — я не знаю, что будет. Мы с Димой не обсуждаем «что будет, если не получится в третий раз». Просто не обсуждаем.
Я пришла в семь сорок. Двери — в восемь. Двадцать минут на крыльце, апрель, холодно, пальто застёгнуто до подбородка. На сгибе левого локтя — пластырь, вчерашний укол, подготовительный. Я прикрываю его рукавом. Привычка. Никто не должен видеть. Никто не знает, кроме Димы. Ни мама, ни подруги, ни коллеги. Потому что если рассказать — начнутся вопросы, советы, «а ты пробовала», «а моя знакомая», «а может, не надо мучиться». Не надо. Мне — надо.
К восьми у двери — четырнадцать человек. Я пятая. Передо мной — бабушка в берете, лет семидесяти трёх, с клетчатой сумкой. Перед ней — женщина в пуховике. Перед ней — парень с наушниками. Первый — мужчина лет шестидесяти, молчаливый, с газетой.
За мной — молодая мама с малышом на руках. Ребёнку — полтора, может, меньше. Он хнычет, она покачивает, шепчет что-то. Глаза усталые. За ней — мужчина в очках, лет пятидесяти пяти, в сером пиджаке. Потом ещё, ещё, ещё. Четырнадцать человек, и каждый пришёл ногами, встал, ждёт.
Без пяти восемь.
Кожаная куртка. Широкие плечи. Занимает пространство так, как занимают люди, привыкшие, что им уступают. Подошёл к двери, оглядел очередь. Не спросил «кто последний» — не из тех, кто спрашивает. Поставил спортивную сумку на стул у стены — тот, что стоит третьим от двери. Сел рядом. Достал телефон.
Мне и вот сюда, — он похлопал по двум стульям рядом. — Жена с тёщей подойдут.
Три места. Одним человеком — три места. Два из них — пустые.
Никто ничего не сказал. Бабушка в берете посмотрела на пустые стулья, потом на свою клетчатую сумку. Молодая мама покачивала малыша. Мужчина в очках стоял и ждал.
Восемь ноль-ноль. Двери открылись. Медсестра — невысокая, в голубом халате, усталая — вышла с листком.
Первые три — Горшков, Аникеева, Петренко.
Мужчина с газетой, женщина в пуховике, парень с наушниками. Зашли.
Медсестра — следующая тройка.
Эдуард — я услышала имя, когда он говорил по телефону — встал.
Следующие — мои. Жена и тёща. Они сейчас подойдут. Пусть пока следующий пройдёт, а их места сохраните.
Он сказал это медсестре. Не попросил — сказал. Как факт. Медсестра посмотрела на него, на пустые стулья, на очередь. Пожала плечами. Вызвала бабушку в берете.
Бабушка зашла. Но два «места» остались. Забронированные. Пустые.
А это разве можно? — тихо спросила бабушка, прежде чем зайти. Не у Эдуарда — у воздуха.
Конечно, — ответил Эдуард. Уверенно, через плечо. — Так все делают.
Мужчина в очках — тот, за мамой с малышом — кивнул. Рефлекторно. Как кивают, когда громкий уверенный человек говорит что-то, и проще согласиться.
Так все делают. Я стояла и думала — кто «все»? Кто эти люди, которые приходят одним телом и занимают три места? Кто эти тридцать фантомных жён и тёщ, которые «сейчас подойдут»? Где они? В параллельной очереди? В параллельной вселенной?
Медсестра вызвала следующих. Я — пятая. Но теперь я — восьмая, потому что два пустых стула сидят передо мной и ждут людей, которых нет.
Восемь двенадцать. Жены нет. Тёщи нет.
Эдуард достал телефон.
Ну где вы? Давайте быстрее. Я тут очередь держу.
Положил трубку. Повернулся к очереди. Лицо спокойное, даже добродушное. Он не считал себя нарушителем. Он считал себя заботливым.
Щас подойдут. Пять минут.
Пять минут. Четырнадцать человек стоят и ждут троих, из которых один — здесь, а двое — «щас подойдут». Молодая мама с малышом стоит пятнадцать минут. Малыш хнычет громче. Она переминается с ноги на ногу, перекладывает его с руки на руку. Лицо серое от усталости.
Я теребила обручальное кольцо. Привычка — когда волнуюсь. Четыре года ношу его, четыре года кручу, когда нервничаю. Дима подарил с гравировкой внутри — «3.14» — наше число, день, когда встретились. Четырнадцатое марта. Я кручу кольцо и считаю: если два места пустые, если каждый приём — пять-семь минут, это десять-четырнадцать минут задержки. Для всех. Для четырнадцати человек. Для мамы с малышом. Для меня.
Для меня — это не просто задержка. Это пятый день цикла. До десяти утра. Если не успею — следующий месяц. Ещё месяц. Ещё тридцать дней.
Медсестра вышла.
Следующий?
Эдуард встал. Загородил проход. Широкие плечи, кожаная куртка, сумка на стуле.
Стойте. Это место моей жены. Сейчас подойдёт.
Медсестра остановилась. Посмотрела на пустые стулья. На очередь. На Эдуарда.
Тишина.
Я встала.
Кольцо на пальце — перестала крутить. Пластырь на локте — прикрыла рукавом. Спина — прямая. Голос — ровный. Не громкий и не тихий. Нормальный. Человеческий.
Нет.
Эдуард повернулся ко мне.
Что — нет?
Нет. Занимать очередь можно на себя. Одного. Вы здесь один — значит, у вас одно место.
Он смотрел на меня сверху вниз. Сто восемьдесят, может, сто восемьдесят пять. Я — сто шестьдесят четыре. Кожаная куртка, широкие плечи, и я — в пальто, с пластырем под рукавом.
Я занял на троих, — сказал он. Медленно, как объясняют ребёнку.
Ваши жена и тёща придут — встанут в конец. Как все.
Я повернулась к коридору. К четырнадцати лицам.
Здесь четырнадцать живых людей, которые пришли ногами и стоят. Вон женщина с ребёнком, — я посмотрела на маму с малышом, — стоит пятнадцать минут, малыш плачет. Вон бабушка — с семи сорока. А три места пустуют, потому что вы решили, что так можно.
Так все делают! — он повысил голос.
Нет. Не все. Я не делаю. Вот она не делает, — я кивнула на маму с малышом. — Вот она не делает, — на бабушку в берете, которая уже вышла из кабинета и стояла в коридоре. — Все пришли сами. И заняли на себя. На одного.
Эдуард сделал шаг вперёд. Не угрожающий — привычный. Так ходят люди, которые привыкли, что от них отступают.
Я не отступила.
Медсестра, — я повернулась к ней. — Вызывайте следующего по живой очереди. Людей, которые стоят здесь физически. А не стулья с сумками.
Медсестра посмотрела на Эдуарда. На меня. На очередь. Мужчина в очках — тот, который кивал — молчал. Мама с малышом смотрела на меня. Малыш перестал хныкать — уткнулся маме в плечо.
Следующая — Белозёрова, — сказала медсестра. Тихо, но отчётливо.
Белозёрова — это я.
Эдуард открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
Я занимал! Они едут! Вы не имеете права!
Он кричал. Две минуты. Про права, про наглость, про «куда катится мир». Я стояла у двери кабинета и ждала. Не отвечала. Он кричал — я ждала. Потом он сел. Тяжело, как будто воздух кончился. Достал телефон. Набрал номер.
Не приезжай. Тут бардак.
Я зашла в кабинет.
Шесть пробирок. Медсестра перетянула жгутом руку — левую, ту, где пластырь от вчерашнего укола. Сняла пластырь, нашла вену. Я смотрела, как кровь наполняет пробирку — тёмная, густая. Первая, вторая, третья. Четвёртая. Пятая. Шестая. Все шесть — для репродуктолога. Для протокола. Для третьей попытки.
Медсестра заклеила место прокола новым пластырем. Рядом со следом от вчерашнего.
Готово, — сказала она. — Результаты через три дня.
Три дня. Через три дня я узнаю цифры, и врач скажет — входим в протокол или ждём. Но анализы сданы. Сегодня. Пятый день цикла. Окно — один день. Я успела.
Я вышла из кабинета. В коридоре Эдуард сидел на своём стуле. Один стул. Два других — свободные. Сумка на коленях, не на стуле. Он не смотрел на меня. Смотрел в телефон.
Молодая мама с малышом заходила в кабинет — на три человека раньше, чем зашла бы, если бы два стула продолжали «ждать». Малыш спал у неё на плече. Она посмотрела на меня мельком и чуть кивнула. Коротко. Мамин кивок — когда некогда говорить, но благодарна.
Бабушка в берете — она сидела у стены, уже сдала — тронула меня за рукав.
Спасибо, деточка.
Я кивнула. Горло сжалось — не от конфликта, от «деточка». Мне тридцать один год, и бабушка в берете назвала меня деточкой, и от этого почему-то хочется плакать. Наверное, гормоны. Четыре года гормонов.
Мужчина в очках — тот, который кивал Эдуарду — проходил мимо. Сдал, уходил. Увидел меня. Отвёл глаза. Быстро, привычно. Как тогда, когда кивал.
Я вышла на крыльцо. Апрель, солнце, ветер. Позвонила Диме.
Как прошло? — спросил он. Голос напряжённый, тревожный. Он всегда такой, когда я сдаю анализы. Каждый раз. Четыре года.
Сдала. Всё хорошо.
Не рассказала про очередь. Не рассказала про Эдуарда, про три стула, про «так все делают». Не хотела его нервировать. У нас третья попытка. Сто восемьдесят семь тысяч. Шесть пробирок. Одна полоска, которая может стать двумя.
Или не стать.
Но анализы я сдала. Вовремя. Пятый день цикла. Окно — один день. Если бы три пустых места сдвинули меня на полчаса — я бы не успела. До десяти утра — натощак. После десяти — результаты неинформативны, сказал врач. Неинформативны — значит, пересдача. Пересдача — значит, следующий цикл. Следующий цикл — значит, ещё месяц.
Но я успела. Потому что не промолчала.
Жена Эдуарда пришла в восемь тридцать. Одна, без тёщи. Встала в конец очереди. Я видела из окна — выходила, она входила. Молодая, уставшая, с сумкой. Встала, как все. Как четырнадцать человек до неё. Как я.
Здоровый мужик, чужая очередь, три стула с невидимыми людьми. Стоило рисковать? Стоило стоять перед человеком, который на голову выше и в два раза шире, и говорить «нет»?
Может, не стоило. Может, надо было подождать. Может, жена правда ехала. Может, пять минут — и всё бы решилось само. Может, я нарвалась бы. Может, он бы не просто кричал.
Или я правильно сделала?
***
Для Вас: