Дача гудела голосами и пахла дымом. Шашлык давно съели, но стол ломился от салатов, нарезок и бутылок. Гости, человек восемь, расслабленно сидели в беседке, кто-то курил, кто-то допивал чай. Дмитрий, раскрасневшийся от выпитого и внимания, рассказывал историю про своего нового начальника, пародируя его манеру говорить. Мужчины смеялись, женщины переглядывались.
Мать Дмитрия, Нина Павловна, сидела с краю стола, поправляя идеальную скатерть. Она всегда сидела с краю, но так, чтобы видеть всех. Ей было шестьдесят три, но выглядела она подтянуто — седые волосы уложены в тугой пучок, на шее тускло блестела нитка жемчуга. Она слушала сына с выражением снисходительной гордости, изредка кивая другим женщинам: мол, да, вот какой у меня мужчина растёт.
В доме вдруг заплакал ребёнок.
Плач был тонкий, на одной ноте, с подвыванием. Дмитрий на секунду сбился, но тут же продолжил рассказ. Нина Павловна повела плечом, но с места не тронулась. Гости сделали вид, что ничего не слышат. Через минуту плач усилился, превратился в надрывный крик.
— Дим, может, сходишь? — осторожно спросила жена его друга, Света, молодая женщина с короткой стрижкой.
— Лиза сходит, — отмахнулся Дмитрий, даже не взглянув в сторону дома. — Она мать, ей и успокаивать.
Но Лиза не шла. Крик не умолкал. Стало неловко. Из дома выскочила Лиза — растрёпанная, в джинсах и растянутой футболке, с красными пятнами на шее. Она держала на руках дочку, пятилетнюю Аню. Девочка извивалась у неё на руках, поджимала ноги и истошно орала.
— Нина Павловна, — голос у Лизы был ровный, но звонкий, его было слышно даже в беседке, — я же вас просила: не давайте ей сладкое на ночь. Она час назад съела три конфеты, которые вы ей принесли. У неё живот болит.
Нина Павловна не повернула головы. Она взяла чашку, отпила глоток и только потом сказала, глядя куда-то в сторону цветника:
— Ребёнок плачет не от конфет, а от того, что мать нервная. Ты, Лиза, сама на взводе, вот и ребёнок орёт. Конфеты самые обычные, качественные. Не сахар же она жрёт.
— Она два дня не какала, я вам говорила! Мы из-за этого к врачу ходили! — Лиза прижала дочку к себе, пытаясь погладить ей животик, но девочка выгибалась и кричала ещё громче. — Анечка, тихо, тихо, маленькая, сейчас пройдёт…
В беседке воцарилась тишина. Дмитрий почувствовал, как затылок начинает гореть. Все смотрят на него. Ещё минуту назад он был душой компании, а тут какая-то бабская разборка из-за конфет. Он резко встал, опрокинув пластиковый стакан с водой, и широким шагом направился к дому.
— Что за цирк? — заорал он ещё с крыльца. — Люди отдыхают, а ты тут концерты устраиваешь!
Лиза стояла в прихожей, баюкая ребёнка. При виде мужа она чуть отступила назад, но взгляд не отвела. Глаза у неё были сухие и злые.
— Я не устраиваю концерты. Твоя мать накормила ребёнка сладким, хотя я просила этого не делать. У Ани аллергия и проблемы с желудком, мы это обсуждали сто раз.
— Моя мать хотела как лучше! — рявкнул Дмитрий, входя в дом и хлопая дверью так, что дрогнула вешалка. — Она внучку любит, балует. А ты вечно нос воротишь. Тебе всё не так!
— Любит? — Лиза покачала головой. — Она её травит, Дима. Специально или по глупости — уже не важно. Ребёнку плохо, ты слышишь?
Девочка на руках у Лизы зашлась в новом приступе плача, тоненько, на вздохе.
Дмитрий подошёл к жене, попытался забрать ребёнка. Аня завизжала ещё громче, вцепившись в мать.
— Не трогай её! — Лиза отшатнулась, прикрывая дочку плечом. — Ты пьяный и злой, не подходи.
— Я пьяный? — Дмитрий побагровел. — Я с людьми посидел, выпил сто грамм за их здоровье, пока ты тут в четырех стенах сидишь и портишь всем вечер. Знаешь что? Надоело!
Он сжал кулаки, шагнул вперёд. Лиза вжалась в стену, прижимая к себе ребёнка. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх перед собой, но тут же исчезло. Он не ударил, нет. Он схватил её за локоть, больно сжал и потащил к входной двери.
— Дима, пусти! Ты с ума сошёл! Ребёнок на руках! — закричала Лиза, пытаясь вырваться. Аня захлёбывалась криком.
— Пустишь ты её или нет? — раздался за спиной голос Нины Павловны. Она стояла на пороге кухни, скрестив руки на груди. — Ребёнка успокоить надо, а она истерику разводит. Дима, забери у неё Аню и пусть идёт проветрится, раз такая умная.
— Аня останется со мной! — Лиза присела, почти падая на колени, закрывая дочку собой.
Дмитрий рванул дверь. В лицо пахнуло ночной прохладой.
— Уходи, — сказал он глухо. — Иди куда хочешь. К подруге своей, к маме, к чёрту. Завтра решим. Или послезавтра. Мне на тебя смотреть тошно.
Лиза замерла. Она медленно выпрямилась. Посмотрела на мужа, потом на свекровь, которая стояла в дверях кухни с каменным лицом, потом на Аню. Девочка, обессилев, всхлипывала, уткнувшись носом в мамино плечо.
— Аня болеет, — тихо сказала Лиза. — Ей нужен покой и вода. Ты меня выгоняешь, а её оставляешь с… — она кивнула в сторону свекрови, — с ней?
— С бабушкой своей останется, — отрезал Дмитрий. — Ничего с ней не сделается. А тебе урок будет: не лезь, когда не просят.
Лиза постояла ещё секунду. Потом, не глядя на мужа, осторожно передала дочку свекрови. Девочка захныкала, потянула ручки обратно к матери, но Нина Павловна ловко перехватила её, прижала к себе.
— Цыц, маленькая, бабушка тут, бабушка пожалеет, — заворковала она, проходя мимо Лизы в комнату. — А мама у нас устала, маме отдохнуть надо.
Лиза стояла в прихожей, глядя им вслед. Дмитрий, тяжело дыша, кивнул на дверь.
— Чтоб духу твоего тут не было. Вещи завтра заберёшь. Я позвоню.
Она молча накинула ветровку, висевшую на крючке, сунула ноги в кеды. На пороге обернулась. Взгляд у неё был странный — не обиженный, не злой, а какой-то изучающий. Словно она видела Дмитрия впервые.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал? — спросила она почти шёпотом.
— Понимаю. Свободным стал, — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой.
Лиза покачала головой, вышла и тихо притворила дверь.
Дмитрий постоял минуту, прислушиваясь. В комнате мать укачивала Аню, напевала что-то старинное. Ребёнок понемногу затихал. Выдохнув, Дмитрий поправил рубашку и вернулся в беседку.
— Ну что там? — спросил кто-то из мужчин, делая вид, что не особо интересно.
— Да достала уже! — Дмитрий уселся на своё место, плеснул себе водки в рюмку. — Вечно скандалы на пустом месте. Я её выгнал из дома!
Он поднял рюмку, обвёл взглядом притихших гостей. Женщины смотрели настороженно, мужчины кто с кривой ухмылкой, кто с сочувствием.
— Правильно, — неожиданно громко сказала Нина Павловна, выходя из дома и садясь на своё место. Она была спокойна, только на скулах играли желваки. — Бабу надо на место ставить. А то распустились: я хочу, я не хочу. Димка правильно сделал. Пусть ночь поспит на лавочке, утром умнее будет.
Света, жена друга, хотела что-то возразить, но муж под столом сжал ей колено, и она промолчала.
— Ну, за справедливость! — провозгласил Дмитрий и выпил залпом.
Гости нестройно поддержали. Разговор завязался снова, но уже не так весело. Кто-то начал собираться домой, ссылаясь на ранний завтрашний день.
Дмитрий сидел, смотрел в тёмное небо над дачей и чувствовал, как внутри разливается тяжёлое, мутное торжество. Он хозяин. Он показал, кто в доме главный. Мать довольно улыбалась, допивая остывший чай. Аня в доме наконец заснула.
В eleven часов вечера разъехались последние гости. Дмитрий помог матери собрать посуду со стола, потом прошёл в комнату, взглянул на спящую дочку. Девочка сопела, разметав кудряшки по подушке, щёки горели румянцем. Он машинально потрогал её лоб — вроде не горячий. Поправил одеяло и вышел на крыльцо покурить, хотя бросил полгода назад.
Стоял, вдыхал дым и думал, куда могла пойти Лиза. К Светке, наверное. Или к своим в область. Ну и пусть. Завтра напьётся злая, начнёт названивать. А он не возьмёт трубку. Пусть помучается.
В кармане завибрировал телефон. Дмитрий глянул на экран — отец. Странно, обычно в такое время он уже спит, старый режим.
— Да, бать, — ответил Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Чего не спишь?
В трубке повисла тишина. Потом отец, Алексей Иванович, заговорил медленно, с расстановкой, словно каждое слово весило килограмм:
— Дима. Ты сейчас где?
— На даче, бать. А что?
— С матерью?
— Ну да. А что случилось-то?
— Я сейчас скажу тебе одну вещь, — голос отца был ледяным, таким Дмитрий его никогда не слышал. — Ты выгнал Лизу из дома. Я всё знаю. Мне уже позвонили.
— Кто? — опешил Дмитрий.
— Неважно. Слушай меня внимательно, сын. Этот дом, эта земля, эти стены — мои. Я их строил, я за них двадцать лет ипотеку платил. На тебя оформлять не спешил, думал, присмотрюсь. Насмотрелся. Завтра утром приедет риелтор. Я выписываю вас с матерью из домовой книги. Сегодня же. Через госуслуги уже подал. К утру чтобы вас там не было. Вещи свои заберите. И не вздумай мне звонить и орать. Решение окончательное.
Дмитрий поперхнулся дымом, закашлялся.
— Ты чего, бать? Какая книга? Ты пьяный, что ли? Это шутка?
— Не шутка, — отрезал отец. — Передай матери: она знает, за что. Если не уйдёте тихо, я участкового вызову. Всё.
В трубке раздались короткие гудки.
Дмитрий уставился на телефон. В мессенджер пришло уведомление. Он трясущимися пальцами открыл — фото заявления о снятии с регистрационного учёта, поданное через портал госуслуг. Подпись отца. Всё по-настоящему.
— Мам! — заорал он, вбегая в дом. — Мам, выходи! Отец с ума сошёл!
Нина Павловна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Чего орёшь? Аня спит.
— Спит она! — Дмитрий сунул ей телефон в лицо. — Смотри! Отец нас выселяет! Завтра! Прямо сейчас!
Нина Павловна нацепила очки, вгляделась в экран. Лицо её сначала вытянулось, потом исказилось злобой.
— Ах ты старая сволочь! — прошипела она. — Всё никак не уймётся! Дай я ему позвоню!
Она набрала номер мужа, но сброс шёл сразу после первого гудка. Потом ещё и ещё. Телефон отца замолчал навсегда.
Дмитрий заметался по дому.
— Это из-за Лизы! Из-за неё всё! Нажаловалась! Надо её вернуть, пока он не наделал дел! Где её телефон?
Он схватил свой, набрал жену. «Абонент временно недоступен». Ещё раз. То же самое.
— Выключила, — выдохнул он, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Она трубку не берёт.
Нина Павловна стояла у окна, глядя в темноту. Плечи её мелко дрожали. Впервые за много лет она не знала, что сказать.
Гости разъехались быстро. После того как Дмитрий вернулся в беседку и объявил, что выгнал жену, вечер как-то сразу скис. Кто-то сослался на то, что завтра рано вставать, кто-то просто молча собрался и ушёл, бросив неловкое «ну, бывай». Дмитрий помог матери донести тарелки до кухни, но делал он это на автомате, думая о своём. О том, как завтра Лиза начнёт названивать, унижаться, проситься обратно. Он уже придумывал, какие условия поставит: будет знать своё место, мать не трогать, готовить каждый день горячее.
Нина Павловна ходила по кухне, собирая остатки еды в холодильник. Движения у неё были резкие, злые. Она гремела кастрюлями, будто они были виноваты в том, что Лиза посмела рот открыть.
— Видал? — заговорила она, не оборачиваясь. — При всех позорить! Я, значит, ребёнка травлю? Я, значит, злая свекровь? Да я для них всю жизнь… Аня — моя внучка, я её люблю больше жизни, а эта выдра… — она с силой захлопнула дверцу холодильника. — На работе у неё проблемы, вот она на всех и кидается. Слышал, она с той своей работы уволилась? Или её уволили? Молчит, конечно, паршивая овца.
— Уволилась, — буркнул Дмитрий, наливая себе чай из заварника. Чай был холодный, но он не заметил. — Сказала, что хочет ребёнком заниматься, пока Аня маленькая.
— Занимается она! — фыркнула Нина Павловна. — Целыми днями в телефоне сидит. Я зайду — она в телефоне. Аня одна в манеже орёт — она в телефоне. Мать из неё, как из меня балерина. Раньше женщины и работали, и детей растили, и мужей обслуживали, и ничего. А эти…
Она села напротив сына, пододвинула к себе чашку. Дмитрий молчал. Он уже привык к этим разговорам. Мать пилила Лизу с первого дня их marriage, как только они въехали в этот дом. «Не так готовит», «не так воспитывает», «не так одевается». Лиза сначала пыталась спорить, потом затихла, ушла в глухую оборону. А Дмитрий оказался между двух огней. И каждый раз, когда мать начинала, он чувствовал глухое раздражение. Не на мать, а на ситуацию. Но сегодня он был на стороне матери. Лиза перегнула палку. При людях устроила скандал.
— Ладно, мам, — сказал он, поднимаясь. — Завтра разберёмся. Пусть ночь переспит. Я спать.
Он вышел на крыльцо, хотя спать совсем не хотелось. Хотелось курить. Он закурил, хотя полгода держался. Странное дело: выгнал жену, вроде бы показал характер, а на душе было муторно. И пусто. Он представил Лизу, идущую по тёмной дороге к станции, и внутри что-то кольнуло. Но он тут же задавил это чувство. Сама виновата. Надо было молчать.
Он курил, смотрел на звёзды и думал об отце. Алексей Иванович уже неделю не звонил. Обычно он звонил по выходным, спрашивал, как дела, не надо ли помочь с машиной или с дровами. Дмитрий отвечал коротко, часто раздражаясь на отеческую опеку. Отец был для него человеком из прошлого, старомодным, тихим, незаметным. Всю жизнь проработал на одном заводе, слесарем-сборщиком. В отличие от матери, которая всегда была бойкой, командной, вертела всем домом, отец чаще молчал. Читал газеты, возился в огороде, чинил старые часы. Дмитрий уважал его, но как-то свысока. Отец не сделал карьеры, не заработал больших денег, так и остался простым рабочим. Только дачу эту построил своими руками, по кирпичику. Но дача — это так, несерьёзно. Главное — в городе квартира, машина, должность. Это у Дмитрия было.
Телефон завибрировал в кармане. Дмитрий глянул на экран: «Отец». Усмехнулся: лёгок на помине.
— Да, бать, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Чего не спишь?
В трубке повисла тишина. Такая густая, что Дмитрий отнял телефон от уха, проверил, идёт ли разговор. Шёл.
— Дима, — голос отца был необычным. Спокойным, но каким-то чужим, словно говорил не отец, а кто-то другой, вселившийся в него. — Ты сейчас где?
— На даче, бать. А что?
— С матерью?
— Ну да. А что случилось-то? — Дмитрий напрягся. Отец никогда не звонил так поздно.
— Я сейчас скажу тебе одну вещь, — отец сделал паузу. — Ты выгнал Лизу из дома. Я всё знаю.
Дмитрий поперхнулся дымом.
— Откуда? — вырвалось у него.
— Неважно. Слушай меня внимательно, сын. Этот дом, эта земля, эти стены — мои. Я их строил, я за них двадцать лет ипотеку платил. На тебя оформлять не спешил, думал, присмотрюсь. Насмотрелся. Завтра утром приедет риелтор. Я выписываю вас с матерью из домовой книги. Сегодня же. Через госуслуги уже подал. К утру чтобы вас там не было. Вещи свои заберите. И не вздумай мне звонить и орать. Решение окончательное.
Дмитрий закашлялся. Сигарета выпала из рук, покатилась по доскам крыльца.
— Ты чего, бать? Какая книга? Ты пьяный, что ли? Это шутка?
— Не шутка, — отрезал отец. — Передай матери: она знает, за что. Если не уйдёте тихо, я участкового вызову. Всё.
Короткие гудки.
Дмитрий уставился на телефон. Потом трясущимися пальцами открыл мессенджер. Уведомление. Фото. Заявление о снятии с регистрационного учёта, поданное через портал госуслуг. Подпись отца. Всё по-настоящему. Число, время, номер документа.
— Мам! — заорал он, вбегая в дом. — Мам, выходи! Отец с ума сошёл!
Нина Павловна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она уже сняла праздничную кофту, надела старенький халат. Лицо у неё было усталое, но довольное — видно, прокручивала в голове, как ловко они с сыном поставили Лизу на место.
— Чего орёшь? Аня спит.
— Спит она! — Дмитрий сунул ей телефон в лицо. — Смотри! Отец нас выселяет! Завтра! Прямо сейчас!
Нина Павловна нацепила очки, которые висели у неё на груди на цепочке, вгляделась в экран. Лицо её сначала вытянулось, потом исказилось злобой.
— Ах ты старая сволочь! — прошипела она. — Всё никак не уймётся! Дай я ему позвоню!
Она выхватила у Дмитрия телефон, набрала мужа. Сброс после первого гудка. Ещё раз. Сброс. Она набрала со своего — то же самое. Телефон отца молчал, как камень.
— Он что, трубку не берёт? — растерянно спросила Нина Павловна, и впервые в её голосе Дмитрий услышал нотки страха.
— Не берёт, — подтвердил Дмитрий, забирая телефон. — Сказал, чтоб к утру нас тут не было. Иначе участкового вызовет.
— Да как он смеет! — взвизгнула мать. — Это мой дом тоже! Я здесь двадцать лет прожила! Я каждую грядку вскопала, каждый куст посадила! Он не имеет права!
— Имеет, — тихо сказал Дмитрий. Он вдруг вспомнил, как отец несколько раз заводил разговор о том, что надо бы оформить дачу на сына. Но мать всегда перебивала: «Успеется, никуда не денется». И вот не успелось. — Дом его. Он строил. На него оформлено.
— А я? Я кто? Я чужая? — мать заметалась по кухне. — Я ему двадцать лет готовила, стирала, убирала, а он меня на улицу? За что? За что, я тебя спрашиваю?
— Он сказал: «Она знает, за что», — тихо произнёс Дмитрий, глядя на мать.
Нина Павловна замерла. Лицо её на секунду стало растерянным, даже испуганным. Но тут же маска злости вернулась на место.
— Ничего я не знаю! Старый дурак, склероз у него! Завтра же пойду к адвокату! Я ему покажу «выселить»! Я половину имею право!
— Мам, — Дмитрий сел на табуретку, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Он через госуслуги подал. Это официально. Завтра риелтор придёт. Нам правда уезжать?
— Никуда я не поеду! — отрезала мать. — И ты не смей! Сиди здесь. Утром я ему позвоню, я ему всё выскажу. Он одумается.
Дмитрий молчал. Он смотрел на мать и вдруг увидел её по-новому. Обычно властная, уверенная, всегда знающая, как правильно, сейчас она мельтешила, суетилась, говорила какие-то пустые слова. И впервые он подумал: а вдруг отец не шутит? Вдруг это всерьёз?
Он вышел в прихожую, набрал Лизу. «Абонент временно недоступен». Сбросил. Набрал снова. То же самое. Выключила. Или телефон разрядился. Или она специально не берёт трубку, чтобы он помучился.
— Не берёт, — сказал он матери, возвращаясь на кухню. — Лиза трубку не берёт.
— А ты ей зачем звонишь? — мать подозрительно уставилась на него.
— Затем, что, может, отец из-за неё взбесился! — рявкнул Дмитрий. — Может, она ему нажаловалась! Если я её сейчас верну, он остынет!
— Никого ты возвращать не будешь! — мать встала в дверях, загораживая проход. — Ты мужик или тряпка? Выгнал — значит, выгнал. На коленях приползёт, тогда и поговорим. А отцу я сама объясню. Лизка ему наговорила с три короба, а он, старый дурак, поверил.
Дмитрий хотел возразить, но промолчал. Он прошёл в комнату, где спала Аня. Девочка лежала на спине, раскинув руки, тихо посапывала. Щёки у неё всё ещё горели, но дышала она ровно. Дмитрий поправил одеяло, постоял минуту и вышел.
На крыльце он снова закурил. Руки дрожали. Он представил, что завтра утром придёт риелтор, чужие люди будут ходить по дому, оценивать мебель, стены, которые он считал своими. И им с матерью придётся уйти. Куда? В город, к отцу? А если отец и туда не пустит? Снимать квартиру? На какие деньги? У него зарплата хорошая, но ипотека в городе, кредит за машину. Лиза не работает. Если развод, то алименты. И жильё съёмное.
Мысль о Лизе кольнула снова. Он набрал её ещё раз. Телефон молчал.
Вернулся в дом. Мать сидела за кухонным столом, подперев щёку рукой, и смотрела в одну точку. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем.
— Не дозвонился? — спросила она тихо.
— Нет.
— К Светке своей пошла, наверное, — сказала мать. — У неё вечно ночует, когда мы ссоримся.
Дмитрий молча кивнул. Света, подруга Лизы, жила в соседнем посёлке, километрах в трёх. Если Лиза пошла пешком, она уже давно там. И телефон выключила специально, чтобы он не дёргал.
— Ладно, — сказал он. — Утро вечера мудренее. Ложись спать, мам. Завтра разберёмся.
— Какой сон! — мать вскочила. — У меня всё внутри кипит! Я ему, старому пню, завтра такое устрою!
— Ты ему устрой, — устало сказал Дмитрий. — Только если он в своём решении твёрд, нам реально ехать придётся. Давай хоть вещи соберём, на всякий случай.
— Ничего собирать не будем! — отрезала мать. — Не дождётся!
Она ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Дмитрий остался один. Он сидел на кухне до двух часов ночи, пил холодный чай, курил в форточку и смотрел в темноту. Иногда доставал телефон, смотрел на экран, будто ждал, что Лиза объявится. Но экран молчал.
Он думал об отце. Вспоминал его молчаливое лицо, мозолистые руки, старую кепку, в которой тот ходил по огороду. Отец никогда не повышал голоса. Ни на мать, ни на него. Даже когда Дмитрий в шестнадцать лет разбил его машину, отец только вздохнул и сказал: «Главное, сам цел». И Дмитрий привык считать отца слабаком, подкаблучником. Мать командовала, отец подчинялся. Так было всегда.
А теперь этот тихий, незаметный человек одним звонком перечеркнул двадцать лет их жизни.
Дмитрий вышел на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная. Где-то вдалеке лаяли собаки. Он снова набрал Лизу — бесполезно. И вдруг его осенило. Он набрал Свету.
Трубку взяли не сразу. Сонный, недовольный голос:
— Алло? Дима? Ты с ума сошёл? Третий час ночи!
— Свет, привет, — заговорил он быстро. — Лиза у тебя?
Пауза. Слишком длинная пауза.
— Нет, — сказала Света. — Не у меня. А что случилось?
— Как нет? — растерялся Дмитрий. — Она же к тебе пошла. Я её из дома выгнал, она часа четыре назад ушла.
— Ты её выгнал? — голос Светы стал жёстким. — Ночью? С ребёнком?
— Ребёнок дома остался, — буркнул Дмитрий. — С матерью. А Лиза одна ушла. Я думал, к тебе.
— Не ко мне, — отрезала Света. — И звонить ей пробовал?
— Выключен.
— Ну и ищи теперь, — в голосе Светы звучало презрение. — Ты, Дим, вообще охренел? Ночью бабу выгонять? А если с ней что случится?
— Да ничё не случится, — неуверенно сказал Дмитрий. — Она взрослая. Пешком до станции, на электричку…
— Электрички в это время уже не ходят, — перебила Света. — Последняя в одиннадцать. Ты хоть дорогу нашу знаешь? Там три километра леса. И ни фонаря.
У Дмитрия похолодело внутри.
— Свет, ты чего пугаешь? — спросил он. — Ничего не случится. Она к кому-нибудь ещё пошла. К маме своей, в область.
— К маме она на перекладных в час ночи не поедет, — отрезала Света. — Ладно, если объявится, скажу, чтоб позвонила. А ты сам думай, что творишь.
Она сбросила вызов.
Дмитрий постоял на крыльце, глядя в темноту. Лес за дачей чернел сплошной стеной. Дорога к станции шла через этот лес. Днём там ничего страшного, машины ездят, дачники ходят. А ночью? Ночью там тихо и темно. И Лиза пошла туда одна. Без фонарика, без денег на такси, в одной ветровке.
Он хотел пойти искать, но куда? В лес? Ночью? Он представил, как идёт по дороге с телефоном, светит экраном, зовёт Лизу. Глупо. Она уже далеко. Или не далеко. Или где-то там, в лесу.
Он вернулся в дом, лёг на диван, не раздеваясь. Сон не шёл. Он смотрел в потолок и слушал, как тикают настенные часы. В спальне матери было тихо. Аня не просыпалась.
Перед глазами стояло лицо Лизы в тот момент, когда она выходила за дверь. Не злое, не обиженное. Спокойное. И взгляд изучающий, словно она видела его впервые. И последние её слова: «Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?»
Тогда он усмехнулся. А теперь не усмехалось.
Часы пробили три. Потом четыре. За окном начало сереть. Дмитрий задремал, провалился в тяжёлый сон без сновидений. А когда открыл глаза, в комнате было уже совсем светло. Он сел на диване, не понимая, где находится. Потом вспомнил всё: вчерашний скандал, звонок отца, ночной разговор со Светой.
Он вскочил, посмотрел на телефон. Сообщений нет. От Лизы тишина. Он набрал её — абонент всё ещё недоступен.
Из спальни вышла мать. Лицо у неё было опухшее после бессонной ночи, но взгляд злой, боевой.
— Встал? — спросила она. — Завтракать будешь?
— Где Аня? — спросил Дмитрий.
— Спит ещё. Пусть спит. Я сейчас к отцу поеду. Прямо с утра. Он у меня попляшет.
Дмитрий хотел ответить, но тут в тишине дома раздался звук. Сначала далёкий, потом всё ближе. Машина подъезжала к их калитке.
Мать подошла к окну, выглянула. И замерла.
— Там… — голос у неё сорвался. — Там машина незнакомая. И отец с ней.
Дмитрий подошёл к окну. Возле калитки стоял старенький отцовский «уазик», а рядом с ним — серебристая иномарка с шашечками на боку. Такси. Из такси выходил мужчина в строгом костюме, с планшетом в руках.
Алексей Иванович стоял у калитки, сняв кепку, и смотрел на дом. Лицо у него было спокойное, даже печальное. Но твёрдое.
— Открывай, — тихо сказала мать. — Не открывай, я сказала!
Но Дмитрий уже шёл к двери. Руки не слушались, замок не поддавался. Наконец он справился, вышел на крыльцо.
Отец поднял на него глаза.
— Доброе утро, сын, — сказал он просто. — Знакомься, это риелтор. Павел Андреевич. Он будет оценивать дом.
Мать выскочила следом, заорала с крыльца:
— Алексей, ты очумел?! Я не дам! Я в суд подам! Это моё!
Отец посмотрел на неё долгим взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего мать замолчала на полуслове.
— Твоё? — тихо спросил отец. — А помнишь, Нина, как двадцать лет назад ты ночью выгнала из дома мою дочь? Свою падчерицу? Помнишь, как она ушла в лес и не вернулась?
Мать побелела. Дмитрий смотрел на отца, не понимая.
— Какую дочь? — спросил он. — У меня нет сестры.
— Была, — сказал отец. — Была. Пока твоя мать её не убила.
— Какую дочь? — повторил Дмитрий, глядя то на отца, то на мать. — У меня нет сестры.
Нина Павловна стояла на крыльце, вцепившись в перила. Лицо у неё было серое, руки дрожали. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но звука не вышло.
Алексей Иванович не смотрел на жену. Он глядел на сына, и в глазах у старика стояла такая усталость, будто он нёс неподъёмный мешок всю жизнь и только сейчас решил его сбросить.
— Была сестра, — сказал он тихо. — Сводная. Моя дочь от первого брака. Лена. Ты её не застал.
Риелтор, мужчина в строгом костюме, стоял чуть поодаль, делая вид, что рассматривает забор. Ему было явно неловко, но уходить он не собирался.
— Павел Андреевич, вы подождите в машине, — сказал ему Алексей Иванович. — Я позову.
Риелтор кивнул, быстро юркнул в своё такси и захлопнул дверцу.
— Заходи в дом, — приказал отец. — И ты, Нина, заходи. Хватит на людях.
Он первым шагнул в калитку, прошёл мимо окаменевшей жены, мимо растерянного сына и вошёл в дом. Дмитрий с матерью переглянулись. Нина Павловна вдруг схватила сына за руку, сжала до боли.
— Не слушай его, — зашептала она горячечно. — Он старый, у него крыша поехала. У него склероз, он всё перепутал.
— Что перепутал? — спросил Дмитрий, высвобождая руку. — Какая Лена, мать?
Она не ответила. Отвернулась и пошла в дом, держась за стену.
В кухне было светло от утреннего солнца. На столе ещё стояла вчерашняя посуда, которую никто не убрал. Алексей Иванович сел на табуретку, положил перед собой старую кепку и посмотрел на вошедших.
— Садитесь, — сказал он.
Нина Павловна села напротив, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Только пальцы у неё были белые, без кровинки. Дмитрий остался стоять у двери, скрестив руки на груди.
— Рассказывай, Нина, — сказал отец. — Или мне начать?
— Нечего рассказывать, — голос у матери был хриплый. — Была какая-то девчонка, да. Только она не моя была. Твоя. Я её не убивала. Сама она.
— Сама? — Алексей Иванович покачал головой. — Двадцать лет молчал. Думал, может, ты одумаешься, может, совесть проснётся. А ты всё туда же. Сынка вырастила таким же, как ты.
— Я не такой! — вырвалось у Дмитрия.
Отец посмотрел на него долгим взглядом.
— А какой? Жену ночью выгнал. Ребёнка у неё отнял. Мать слушаешь, которая двадцать лет назад родную дочь на тот свет отправила. Такой же.
Дмитрий хотел возразить, но слова застряли в горле. Он перевёл взгляд на мать. Она сидела, не поднимая глаз.
— Рассказывай, — повторил отец. — Или я расскажу. Только тогда уж всё, без утайки.
Нина Павловна молчала. Тогда Алексей Иванович вздохнул и заговорил сам:
— Лена была от первого брака. Мать её умерла рано, она у меня росла. Хорошая девочка, добрая, музыкальная. Когда я с Ниной познакомился, Лене двенадцать было. Нина обещала, что будет ей как мать. А сама… — он махнул рукой. — С первого дня невзлюбила. Чужая, говорит, кровь, не моя. Но я думал, обойдётся. Мы вместе жить стали, ты родился, Димка. Я на работе пропадал, завод тогда строили, сутками дома не бывал. А Лена с вами оставалась. С тобой нянчилась, пока мать по магазинам бегала.
— Я не бегала, — глухо сказала Нина Павловна. — Я работала.
— Работала она, — усмехнулся отец. — В доме всё на Лене было. И готовка, и уборка, и с тобой, Димка, сидела. А Нина ей спасибо не сказала ни разу. Только пилила: не так постелила, не так погладила, не тем голосом поёшь.
Дмитрий слушал и не узнавал отца. Никогда он не говорил так много, так горько.
— А когда Лене восемнадцать стукнуло, влюбилась она, — продолжал отец. — Хороший парень был, из нашего города, работал на заводе учеником токаря. Пожениться хотели. А Нина… — он запнулся, глотнул воздух. — Нина узнала, что Лена беременная. И устроила скандал. Такой, что стены дрожали. Шлюха, кричала, позоришь семью, ребёнка под сердцем носишь неизвестно от кого. А Лена плакала, говорила, что они любят друг друга, что парень женится.
— Неизвестно от кого, — эхом повторила Нина Павловна, не поднимая головы. — Правильно я говорила. Никто его не знал, этого парня.
— Я знал! — стукнул кулаком по столу отец. — Я на заводе с его отцом работал! Приличная семья, работящая. Они готовы были принять Лену, свадьбу сыграть. А ты… Ты им помешала.
— Я никому не мешала, — вскинулась мать. — Она сама ушла. Никто её не выгонял.
— Выгонял! — голос отца сорвался на крик. — Я дома не было, я в ночную смену ушёл! А ты ночью, в одном халате, вытолкала её за дверь. Сказала: «Иди к своему, раз такая умная, и чтоб ноги твоей здесь не было». И дверь заперла.
Дмитрий стоял, не в силах пошевелиться. Перед глазами встала вчерашняя картина: он сам, хватающий Лизу за локоть, толкающий её к двери. Мать, стоящая на пороге кухни со сложенными руками.
— Лена ушла в лес, — тихо сказал отец. — Короткой дорогой к станции. Ночью, в халате, босиком. У неё даже денег не было на электричку. А через три дня её нашли в реке. Ниже по течению.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как за окном чирикают воробьи, как где-то далеко лает собака. Обычное утро, обычные звуки. И страшная тяжесть в воздухе.
— Она сама, — повторила Нина Павловна. — Никто её не толкал. Зачем ты на меня вешаешь?
— А кто толкал? — отец смотрел на неё в упор. — Кто довёл ребёнка до того, что она в реку полезла? Кто её ночью выставил, как собаку? Ты, Нина. Ты.
— Я… — мать запнулась. — Я не знала, что она такая дура. Подумаешь, поругались. Мало ли кто с кем ругается.
— Она к парню своему пошла, — перебил отец. — До него через лес идти, три километра. А она босая, в халате. Ночь, осень, холодно. Замёрзла, наверное, села отдохнуть, а может, поскользнулась. Или… — он не договорил.
Дмитрий смотрел на мать. Впервые в жизни он видел её такой: сжавшейся, маленькой, старой. Но жалости не было. Был холод внутри.
— А парень тот? — спросил он хрипло. — Что с ним?
— Уехал, — сказал отец. — Через месяц уехал. На Север, кажется. Письмо мне писал, прощения просил, будто он виноват. Я ему ответил, что не его вина. А он больше не писал.
— Почему ты молчал? — Дмитрий шагнул к отцу. — Двадцать лет молчал! Я имел право знать!
— А зачем? — отец поднял на него глаза. — Чтобы ты мать возненавидел? Чтобы ты рос с этим? Я думал, она изменится. Думал, рождение тебя её смягчит. Она с тобой носилась, как с писаной торбой, всё тебе позволяла. Я думал, может, хоть в тебе души не чает, значит, не совсем пропащая. А она тебя просто делала таким, как сама.
— Я не такой! — снова выкрикнул Дмитрий.
— А Лиза? — тихо спросил отец. — Ты Лизу за что выгнал? За то, что правду сказала? За то, что просила ребёнка не травить? Ты же её, как мать когда-то Лену, за дверь. И слова те же: «Иди куда хочешь».
Дмитрий открыл рот и закрыл. Слова отца били наотмашь.
— Откуда ты знаешь про Лизу? — спросил он после паузы.
— Лизка мне позвонила, — просто сказал отец. — Давно, ещё неделю назад. Сказала, что боится за Аню. Что Нина специально её сладким кормит, хотя знает про аллергию. Что ты на всё материнское смотришь сквозь пальцы. Просила меня повлиять. А вчера вечером она мне видео прислала.
— Какое видео?
— Как твоя мать Аню конфетами пичкает, а Аня плачет и вырывается. Лиза сняла через окно, пока вы в беседке сидели. Я посмотрел и всё понял. Понял, что если сейчас не вмешаться, ты свою дочь так же потеряешь. Не в реке, так в больнице. Или просто душой.
Нина Павловна вдруг вскинулась:
— Ах она тварь! Следила за мной! Снимала! Да я её!..
— Ты её больше никогда не тронешь, — отрезал отец. — Потому что вас здесь не будет. Я уже сказал. Собирайте вещи.
Он встал, надел кепку.
— Павел Андреевич зайдёт через час. Чтобы к этому времени вас тут не было. Аня остаётся со мной.
— Аня моя дочь! — закричал Дмитрий.
— Твоя, — согласился отец. — Только посмотри на себя. Ты сейчас в таком состоянии, что ребёнка тебе доверять нельзя. И матери твоей тем более. Пусть Лиза приходит, тогда и поговорим. А пока Аня у меня поживёт. В городе, в нормальной квартире, где никто её конфетами не травит.
— Лиза не придёт, — тихо сказал Дмитрий. — Я ей звонил, она трубку не берёт.
— А ты думал, она побежит к тебе после того, как ты её ночью выгнал? — усмехнулся отец. — Гордость у неё есть. В тебя, видно, не пошла.
Он вышел из кухни, прошёл в комнату, где спала Аня. Дмитрий слышал, как скрипнула дверь, как отец что-то тихо говорит внучке. Потом девочка заплакала, но быстро затихла.
Нина Павловна сидела за столом, не шевелясь. Дмитрий смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тёмная волна. Та самая, которую он обычно направлял на Лизу. Теперь она искала выхода, но биться было не во что.
— Это правда? — спросил он. — Про Лену?
Мать молчала.
— Мать, я спрашиваю: это правда?
Она подняла на него глаза. В них не было раскаяния. Только злость и страх.
— Правда, — сказала она вдруг чётко. — Была такая. И что? Я её не убивала. Она сама дура. Забеременела в восемнадцать, ни стыда ни совести. Я её приютила, кормила, поила, а она… И ты туда же? На мать голос поднимаешь?
— Ты её выгнала ночью, — повторил Дмитрий, будто проверял слова на вкус. — Как я Лизу.
— Затем, что она заслужила! — мать вскочила, стул с грохотом упал. — И Лиза твоя заслужила! Я для вас стараюсь, для семьи, а вы… Вы все против меня!
Она выбежала из кухни. Дмитрий остался один. Он сел на табуретку, обхватил голову руками. В голове гудело. Сестра, о которой он никогда не знал. Ночь, лес, река. И мать, которая двадцать лет молчала и делала вид, что ничего не было.
Из комнаты вышел отец, держа Аню за руку. Девочка была сонная, в пижамке, с растрёпанными косичками. Увидев отца, она улыбнулась и потянула руки.
— Папа!
Дмитрий шагнул к ней, хотел взять на руки, но Аня вдруг отшатнулась и прижалась к деду.
— Не хочу к папе, — сказала она тоненько. — Папа злой. Папа маму обидел.
У Дмитрия оборвалось сердце.
— Аня, дочка, я не злой, я… — он не знал, что сказать.
— Пойдём, внучка, — Алексей Иванович подхватил девочку на руки. — Поедем к дедушке, я тебе блинчиков испеку. А мама потом придёт.
— Мама придёт? — спросила Аня.
— Обязательно придёт, — твёрдо сказал отец. — Мама тебя любит.
Он вышел, даже не взглянув на сына. Дмитрий слышал, как хлопнула калитка, как завелось такси, как машины уехали.
В доме стало тихо. Только мать где-то в спальне гремела вещами.
Дмитрий вышел на крыльцо. Солнце поднялось выше, день обещал быть жарким. Он достал сигарету, закурил. Руки дрожали.
Он вспомнил Лизу. Её лицо вчера вечером. Спокойное, почти чужое. «Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?» Понимает. Теперь понимает.
Он набрал её снова. Телефон был по-прежнему недоступен. Тогда он набрал Свету.
— Свет, привет, это опять я, — сказал он быстро. — Лиза объявилась?
— Нет, — голос Светы был ледяной. — И я тебе больше ничего не скажу. И не звони.
— Свет, подожди! — закричал он. — Мне надо ей сказать… Я всё понял. Я дурак. Я…
— Поздно понял, — перебила Света. — Ищи теперь.
Она сбросила вызов.
Дмитрий стоял на крыльце и смотрел на пустую дорогу. Вчера по этой дороге ушла Лиза. Сегодня по этой дороге увезли Аню. И мать, которая двадцать лет назад отправила на смерть свою падчерицу, сейчас собирала чемоданы в комнате.
Из дома вышла Нина Павловна. Она тащила два огромных баула. Лицо у неё было красное, потное.
— Помоги, чего встал? — рявкнула она. — Чемоданы тащи.
Дмитрий не двинулся с места.
— Ты знала, — сказал он тихо. — Ты знала про Лизу, про Аню, про всё. И молчала.
— А что мне, в рупор кричать? — огрызнулась мать. — Думаешь, легко мне было? Я для вас старалась, для семьи, а вы…
— Какая семья? — перебил Дмитрий. — Ты сестру мою убила.
— Не смей так говорить! — взвизгнула мать. — Я не убивала! Она сама!
— Ты её выгнала, — сказал Дмитрий. — Ночью. Как я Лизу. Только Лиза живая, слава богу. А Лена нет.
Мать замерла. Баулы выпали у неё из рук.
— Ты… ты на чьей стороне? — спросила она растерянно. — Я мать тебе!
— А Лена тоже чья-то дочь была, — сказал Дмитрий. — Твоего мужа. Моя сестра.
Он развернулся и пошёл в дом. Надо было собирать вещи. Отец не шутил. Через час придёт риелтор. А через час после этого они с матерью останутся на улице.
Он вошёл в спальню, где они жили с Лизой. На кровати валялась её ночная рубашка, на тумбочке лежала книга с закладкой. Он взял книгу, открыл. На титульном листе было написано Лизой: «Диме, чтобы читал по вечерам вместо телефона. Люблю».
Он закрыл книгу и сунул в свой рюкзак. Потом начал кидать вещи в чемодан, не глядя, что берёт.
Через полчаса они с матерью стояли у калитки с четырьмя чемоданами и несколькими сумками. Мать всё время оглядывалась на дом и шептала проклятия в адрес отца. Дмитрий молчал.
Подъехало такси, которое вызвал риелтор для них. Они погрузили вещи, сели сами. Такси тронулось.
Дмитрий смотрел в заднее стекло на дом, который считал своим. На крыльцо, с которого вчера выгнал жену. На дорогу, по которой она ушла.
— Куда едем? — спросил водитель.
Дмитрий посмотрел на мать. Та молчала, отвернувшись к окну.
— К бабушке, — сказал он. — В старый город. Улица Советская, дом шестнадцать.
Такси покатило по просёлочной дороге. Выехало на трассу. За окном замелькали поля, перелески. Дмитрий смотрел на лес, который тянулся вдоль дороги, и думал о Лене. О девушке, которая двадцать лет назад шла здесь босиком, в халате, ночью. Шла и не дошла.
Телефон в кармане завибрировал. Дмитрий выхватил его, думая, что Лиза. Но это было сообщение от отца:
«Адрес Лизы: Светлана, посёлок Лесной, улица Центральная, 14. Поезжай. Извиняйся. Если она простит, может, и я прощу. Но это не скоро».
Дмитрий перечитал сообщение три раза. Потом посмотрел на мать. Она сидела, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку.
— Мам, — сказал он. — Я тебя сейчас отвезу к бабушке и поеду к Лизе.
Мать дёрнулась, как от удара.
— Не смей! — зашипела она. — Ты мужик или тряпка? Она приползти должна, а не ты!
— Хватит, — сказал Дмитрий. — Наслушался я уже. Двадцать лет слушал. Хватит.
Мать открыла рот, чтобы возразить, но встретилась с его взглядом и замолчала. Впервые в жизни она увидела в глазах сына не привычное послушание, а что-то другое. Твёрдое и холодное. Как у его отца.
Такси долго петляло по просёлочным дорогам, прежде чем выехало на трассу. Дмитрий сидел на переднем сиденье, мать сзади, уткнувшись в окно. Между ними стояла глухая стена молчания, которую оба боялись нарушить. Дмитрий сжимал в руке телефон с сообщением от отца и смотрел на мелькающие за окном берёзы.
Водитель, пожилой мужчина с усами, поглядывал на пассажиров в зеркало заднего вида, но вопросов не задавал. Видно, привык к разным людям.
Через сорок минут въехали в старый город. Дмитрий знал здесь каждый угол — здесь прошло его детство, здесь жила бабушка, мать его матери, в старом двухэтажном доме на улице Советской. Дом был довоенной постройки, с печным отоплением и удобствами во дворе, но бабушка упорно отказывалась переезжать к ним на дачу или в городскую квартиру. «Я здесь полвека прожила, здесь и помру», — говорила она.
Такси остановилось у покосившегося забора. Дмитрий расплатился, они выгрузили чемоданы прямо на тротуар. Машина уехала, и они остались вдвоём среди кучи вещей, на пыльной улице, где даже скамейки не было.
— Пошли, — сказал Дмитрий, взваливая на плечи две сумки.
Нина Павловна молча подхватила чемодан и поплелась за ним. Калитка была заперта изнутри. Дмитрий постучал. Никто не открывал. Постучал ещё раз, громче.
Из соседнего дома выглянула старушка в платке, посмотрела на них с любопытством и скрылась.
— Может, её нет? — спросила мать.
— Куда она денется, — буркнул Дмитрий. — Ей девяносто лет, она из дома не выходит.
Он достал телефон, нашёл номер бабушки в старой записной книжке, набрал. В трубке долго шли гудки, потом щёлкнуло, и старческий голос произнёс:
— Алё?
— Бабуль, это Димка, — закричал он в трубку. — Мы с мамой приехали. Открой калитку.
Пауза. Потом бабушка сказала медленно:
— Димка? А где Лизонька? Лизонька с тобой?
— Нет, бабуль, Лизы нет. Мы одни. Открывай, пожалуйста.
— А где Лизонька? — повторила бабушка. — Она обещала приехать, пирожков привезти. Я пирожков хочу.
— Бабуль, потом Лизонька, — Дмитрий начинал злиться. — Ты открой сначала.
— А мама твоя где? Нина где?
— Мама рядом стоит. Открывай.
— Не открою, — вдруг твёрдо сказала бабушка. — Нина мне злая. Нина меня обижает. Я Лизоньку жду.
И в трубке пошли короткие гудки.
Дмитрий уставился на телефон. Мать, стоявшая рядом, всё слышала.
— Вот старая дура! — зашипела она. — Совсем из ума выжила! Я её обижаю! Да я ей каждый месяц деньги посылаю, продукты покупаю, а она…
— Замолчи, — устало сказал Дмитрий.
Он снова набрал бабушку. Телефон не отвечал. Он стучал в калитку, звал, но в доме было тихо. Бабушка или правда не слышала, или не хотела открывать.
— Ладно, — сказал Дмитрий. — Пошли искать гостиницу.
Они потащили вещи обратно к дороге. Чемоданы были тяжёлые, колёса увязали в песке. Нина Павловна быстро выдохлась, начала хромать, останавливаться через каждые сто метров.
— Долго ещё? — ныла она.
— Не знаю, — огрызался Дмитрий. — Ты хотела на даче жить? Вот и живи теперь.
Он поймал машину на углу, загрузил вещи в багажник. Водитель, молодой парень, с удивлением смотрел на их скарб.
— Куда едем?
— В гостиницу, — сказал Дмитрий. — Какая у вас тут есть?
— Гостиница одна, на центральной площади, — ответил водитель. — Только она дорогая.
— Поехали.
Гостиница оказалась трёхэтажным зданием с вывеской «Уют». Внутри пахло старыми коврами и ещё чем-то кислым. На ресепшене скучала девушка с ярко накрашенными губами.
— Добрый день, — сказал Дмитрий. — Два номера есть?
Девушка глянула в компьютер, пощёлкала мышкой.
— Есть один люкс, — сказала она. — Четыре тысячи за ночь. И есть стандарт, две тысячи.
— Берём два стандарта, — быстро сказал Дмитрий.
— Один стандарт, — поправила девушка. — И люкс. Или два стандарта, но люкс свободен, стандарт один.
— А больше ничего?
— Всё занято. Командировочные.
Дмитрий посмотрел на мать. Та стояла, опершись на стойку, и тяжело дышала.
— Давай люкс, — сказала она. — Я устала. Деньги есть?
Дмитрий полез в карман, пересчитал наличные. На карте были деньги, но терминал мог не работать. Он протянул карту.
— Терминал не работает, — сказала девушка. — Оплата наличными или переводом.
Переводом у матери не было, у Дмитрия лимит на переводы был исчерпан. Он отдал последние наличные за люкс, оставив себе тысячу рублей.
Номер оказался большим, с двуспальной кроватью и диваном. Мать сразу прошла, упала на кровать.
— Воды принеси, — попросила она.
Дмитрий вышел в коридор, нашёл автомат с водой. Купил бутылку за сто рублей. Осталось девятьсот. Вернулся в номер, бросил бутылку матери.
— Я поехал, — сказал он.
— Куда? — мать приподнялась на локте.
— К Лизе.
— Не смей! — она села на кровати, глаза загорелись прежним злым огнём. — Ты куда собрался? Она баба, она должна первая идти на поклон!
— Хватит, — отрезал Дмитрий. — Я уже слышал это. Двадцать лет слышал.
— Ты без меня ничего не решаешь! — закричала мать. — Я тебя родила, я тебя вырастила, я для тебя…
— Ты для меня? — Дмитрий остановился у двери. — А для Лены ты что сделала?
Мать замерла. Рот открылся и закрылся.
— Для какой Лены? — спросила она тихо.
— Для сестры моей, которую ты убила.
— Я не убивала! — взвизгнула мать. — Ты опять?
— Я не опять, — сказал Дмитрий. — Я первый раз тебе это говорю. И последний. Если с Лизой что-то случится, я тебе этого не прощу. Никогда.
Он вышел, хлопнув дверью. В коридоре постоял минуту, прислушиваясь. Из-за двери доносился странный звук — мать плакала. Впервые в жизни он слышал, как она плачет.
Он спустился вниз, спросил у девушки на ресепшене, как вызвать такси. Девушка назвала номер, но предупредила, что машину придётся ждать минут двадцать — вечер, пробки.
Дмитрий вышел на крыльцо, закурил. Солнце клонилось к закату, небо наливалось оранжевым. Он смотрел на прохожих, на машины, на голубей, копошащихся в луже, и думал о Лизе. Где она? Что с ней? Почему не берёт трубку?
Он набрал Свету снова. Гудки шли долго, потом сброс. Набрал ещё раз — сброс. Тогда он написал сообщение:
«Света, умоляю, скажи, что с Лизой. Я всё понял. Я еду к вам. Просто скажи, что она жива и здорова».
Ответ пришёл через минуту:
«Жива. Но с тобой разговаривать не хочет. И не приезжай, всё равно не откроем».
Дмитрий выдохнул. Жива. Это главное.
Такси подъехало через полчаса. Дорога до посёлка Лесной заняла ещё сорок минут. Дмитрий смотрел в окно на темнеющий лес, на редкие огоньки деревень. Вспоминал, как они с Лизой ездили сюда в гости к Свете прошлым летом. Тогда всё было хорошо. Лиза смеялась, Аня бегала по траве, они жарили шашлык. А мать осталась на даче — сказала, что не хочет никуда ехать, устала.
Он тогда ещё подумал: хорошо, что мать не поехала. С ней вечно напряг.
Теперь понимал, почему.
Такси остановилось у калитки дома номер четырнадцать по улице Центральной. Дом был небольшой, деревянный, с резными наличниками. В окнах горел свет.
Дмитрий расплатился, вышел. Такси уехало, оставив его одного в темноте. Он подошёл к калитке, подёргал — заперто. Нажал на звонок.
Долго никто не открывал. Потом на крыльцо вышла Света в халате, вгляделась в темноту.
— Кто там?
— Свет, это я, Дима. Открой, пожалуйста.
Она постояла, потом спустилась с крыльца, подошла к калитке, но открывать не стала.
— Я же сказала: не приезжай. Лиза не хочет тебя видеть.
— Свет, мне надо с ней поговорить. Я всё понял. Я прощения хочу попросить.
— Поздно спохватился, — жёстко сказала Света. — Она тут всю ночь проплакала. У неё истерика была. Я её еле успокоила.
— Где она? — спросил Дмитрий. — С ней всё хорошо?
— С ней всё хорошо, — нехотя ответила Света. — Спит сейчас. Устала. И вообще, иди ты знаешь куда? Совесть у тебя когда проснулась? Только когда самому плохо стало?
— Проснулась, — тихо сказал Дмитрий. — Правда проснулась. Я про отца узнал. Про сестру. Про Лену.
Света притихла.
— Про какую Лену?
— Долгая история, — вздохнул Дмитрий. — Пусти, а? Я на лавочке посижу, если что. Только не гони.
Света помолчала, потом щёлкнула замком.
— Заходи, — сказала она. — Только тихо. Лиза спит.
Он прошёл во двор, сел на скамейку у крыльца. Света села рядом, кутаясь в халат. Ночь была тёплая, пахло травой и цветами.
— Рассказывай, — сказала Света.
И Дмитрий рассказал. Всё. Про звонок отца, про выселение, про Лену, про мать, про двадцатилетнее молчание. Света слушала молча, только изредка качала головой.
— Вот это да, — сказала она, когда он закончил. — А Лиза говорила, что свекровь странная. Но чтоб такое…
— Лиза знала? — спросил Дмитрий. — Она говорила что-нибудь?
— Знала, — кивнула Света. — Она нашла какие-то старые письма у вас дома, когда ремонт делали. Письма той девушки, Лены. К подруге. Там всё написано было: как мачеха её гнобила, как выгнала. Лиза мне показывала. Страшные письма.
— Почему она мне не сказала?
— А ты бы поверил? — усмехнулась Света. — Ты же мамочку свою боготворил. Лиза боялась, что ты её же и обвинишь, что она в старых вещах роется.
Дмитрий промолчал. Она была права. Он бы не поверил. Он бы наорал на Лизу и побежал жаловаться матери.
— А ещё, — добавила Света, — Лиза говорила, что твоя мать Ане специально сладкое даёт. Она врачам звонила, советовалась. Ей сказали, что если у ребёнка аллергия, то может быть отёк Квинке. Это опасно для жизни. Лиза хотела уйти от тебя, но боялась, что ты дочь не отдашь. Вот и терпела.
У Дмитрия похолодело внутри.
— Отёк чего?
— Отёк Квинке, — повторила Света. — Это когда горло опухает, и человек задыхается. Лиза тряслась над Аней. А твоя мать специально конфеты совала. Я думаю, она хотела, чтобы Аня заболела, а потом обвинить Лизу, что та плохо смотрит.
— Зачем? — прошептал Дмитрий.
— Чтобы ты Лизу выгнал, — просто сказала Света. — Чтобы ты с матерью остался. Чтобы она тобой командовала. Неужели не ясно?
Дмитрий закрыл лицо руками. В голове не укладывалось. Мать, которая носилась с ним, которая всегда была на его стороне, которая так любила Аню, — и такое?
— Ладно, — Света встала. — Посиди тут. Я пойду, Лизу разбужу. Пусть сама решает, говорить с тобой или нет.
Она ушла в дом. Дмитрий остался один. Сидел, смотрел на звёзды, слушал, как стрекочут сверчки. Вспоминал Лизу, её лицо вчера вечером. Её спокойный взгляд. «Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?»
Понимает. Теперь понимает.
Дверь скрипнула. На крыльцо вышла Лиза. В длинной футболке, босиком, с растрёпанными волосами. Лицо у неё было бледное, под глазами круги.
— Зачем пришёл? — спросила она тихо.
Дмитрий встал, шагнул к ней, но она отступила.
— Не подходи, — сказала она. — Просто скажи, зачем.
— Прощения просить, — сказал он. — Я дурак. Я всё понял. И про мать, и про сестру, и про тебя. Прости меня, Лиз.
Она молчала, смотрела на него. В темноте трудно было разобрать выражение её лица.
— Аня где? — спросила она.
— У отца, — ответил Дмитрий. — В городе. Он её забрал. Сказал, что пока у него поживёт.
— У деда? — Лиза чуть оживилась. — Он хороший, дед. Он за ней присмотрит.
— Присмотрит, — кивнул Дмитрий. — Он вообще… он молодец. Я не знал, что он такой.
— Он всегда такой был, — тихо сказала Лиза. — Просто ты не видел. Ты только мать видел.
Повисла пауза.
— Ты простишь меня? — спросил Дмитрий.
Лиза долго молчала. Потом вздохнула.
— Не знаю, Дима. Не знаю. Я устала. Я много лет устаю. Ты не слышал меня никогда. Только мать слушал. А теперь, когда тебя самого выгнали, ты вдруг прозрел? Так не бывает.
— Бывает, — сказал он. — Я правда всё понял. Я мать ненавижу сейчас. За то, что она сделала с тобой, с Аней, с сестрой моей. За то, что она меня таким сделала.
— Она не делала тебя таким, — покачала головой Лиза. — Ты сам себя таким сделал. Выбирал каждый день. Её слушать или меня. И всегда её выбирал.
Он хотел возразить, но понял, что она права. Всегда её.
— Что мне сделать, чтобы ты простила? — спросил он.
— Ничего, — ответила Лиза. — Время нужно. И дела, не слова. Иди, Дима. Поздно уже. Завтра позвоню, узнаю про Аню. Иди.
Она повернулась и ушла в дом, тихо притворив дверь.
Дмитрий постоял ещё минуту, потом вышел за калитку. Посёлок спал. Фонари горели через один. Он пошёл пешком по тёмной улице, не зная, куда идти. Денег на такси не осталось. До города километров тридцать. Можно дойти до трассы, поймать попутку.
Он шёл и думал о Лизе, об Ане, об отце. И о матери, которая сейчас лежит в гостинице и, наверное, придумывает, как отомстить.
Телефон завибрировал. Сообщение от Светы: «Она разрешила тебе переночевать в сарае. Там сено есть, не замёрзнешь. Завтра поговорите. Заходи, калитку не закрывай».
Дмитрий развернулся и пошёл обратно. В сарае пахло сеном и мышами. Он зарылся в сено, закрыл глаза. Заснул сразу, провалился в чёрную пустоту без снов.
Разбудил его стук. Кто-то колотил в дверь сарая. Дмитрий вскочил, ничего не понимая. За дверью голос Лизы:
— Дима, вставай! Аня пропала!
Он вылетел на улицу. Лиза стояла в халате, бледная, с телефоном в руке.
— Что? — спросил он.
— Только что дед звонил, — голос у Лизы дрожал. — Говорит, утром проснулся, а Ани нет. Кровать пустая. Дверь была открыта. Он всю квартиру обыскал, нет нигде. Во дворе нет. Милицию вызвал.
Дмитрий похолодел.
— Как нет? Куда она могла деться?
— Не знаю, — Лиза заплакала. — Дима, это ты виноват! Это всё из-за тебя!
Он хотел ответить, но вдруг понял. Мысль ударила, как молния.
— Мать, — сказал он. — Моя мать.
— Что?
— Она знает, где отец живёт. Она знает адрес. Она могла…
Он схватил телефон, набрал мать. Гудки шли долго, потом она ответила. Голос у неё был спокойный, даже довольный.
— Да, Димон?
— Где Аня? — закричал он. — Ты взяла Аню?
— Какую Аню? — удивилась мать. — Я в гостинице, сплю. Ты чего орёшь?
— Не ври! — заорал он. — Где она?
— Откуда я знаю? — в голосе матери проскользнули нотки страха. — Ты что на меня думаешь? Я бабка, я ребёнка украду? Совсем охренел?
Он сбросил вызов. Руки тряслись.
— Надо ехать к отцу, — сказал он. — Срочно.
— Я с тобой, — Лиза уже натягивала джинсы поверх футболки.
Они выбежали на дорогу. Ни машин, ни такси. Рассвет только начинался, небо серело. Дмитрий смотрел на пустую дорогу и чувствовал, как внутри всё обрывается.
— Лиз, прости меня, — сказал он. — Если что-то случится с Аней, я себе не прощу.
— Помолчи, — оборвала она. — Искать надо.
Из-за поворота выехала старенькая «Лада». Дмитрий выскочил на дорогу, замахал руками. Машина остановилась. За рулём сидел пожилой мужчина в кепке.
— До города подбросите? — выдохнул Дмитрий. — Дочь пропала, срочно надо.
— Садитесь, — коротко сказал мужчина.
Они втиснулись на заднее сиденье. Машина рванула с места. В зеркале заднего вида Дмитрий увидел посёлок Лесной, утопающий в утреннем тумане. И подумал: что, если они не успеют?
Старенькая «Лада» неслась по трассе, подпрыгивая на выбоинах. Дмитрий сидел сзади, вцепившись в спинку переднего сиденья, и смотрел, как за окном мелькают берёзы, столбы, редкие машины. Лиза рядом молчала, только пальцы её теребили край футболки. Она была бледная, с красными глазами, но не плакала. Смотрела в одну точку перед собой.
Водитель, пожилой мужчина с седыми усами, изредка поглядывал на них в зеркало, но вопросов не задавал. Только один раз спросил:
— Далеко ехать-то?
— В старый город, — ответил Дмитрий. — На Советскую.
— Знаю, — кивнул мужчина. — Быстрей надо? Я могу поднажать.
— Давай, — выдохнул Дмитрий.
Машина прибавила ходу. Дмитрий достал телефон, набрал отца. Гудки шли долго, потом отец ответил. Голос у него был растерянный, чужой.
— Дима, — сказал он. — Милиция приехала. Опросили соседей. Никто ничего не видел.
— Аня точно не могла сама уйти? — спросил Дмитрий. — Может, проснулась и пошла искать?
— Она маленькая, — глухо ответил отец. — Дверь я на ключ закрывал, на ночь всегда закрываю. Ключи высоко висели, она не достала бы. Кто-то открыл. Изнутри открыл.
Дмитрий почувствовал, как внутри всё холодеет.
— У кого ещё есть ключи?
— Только у меня, — сказал отец. — И у матери твоей. Когда-то давно я ей давал, когда она приезжала, вещи свои забирала. Она сказала, что потеряла. Я поверил.
— Не потеряла, — тихо сказал Дмитрий. — Она сейчас в гостинице. В старом городе. Я её вчера туда отвёз.
Пауза. Потом отец спросил почти шёпотом:
— Думаешь, она?
— Не знаю, — ответил Дмитрий. — Но спросить надо.
— Я сейчас туда поеду, — быстро сказал отец. — Милицию возьму. Адрес давай.
— Я сам, — сказал Дмитрий. — Я ближе. Через двадцать минут буду. Встретимся там.
Он сбросил вызов и посмотрел на Лизу. Она сидела, сжавшись в комок, и смотрела на него.
— Это она, да? — спросила Лиза. — Твоя мать.
— Не знаю, — честно ответил Дмитрий. — Но похоже на то.
— Если она тронула Аню, — голос Лизы задрожал, — я её убью. Своими руками.
Дмитрий ничего не сказал. Он думал о том же.
Машина въехала в город. Дмитрий показывал дорогу, и через десять минут они остановились у гостиницы «Уют». Дмитрий сунул водителю последние деньги, выскочил, Лиза за ним.
В холле гостиницы пахло всё тем же кислым. На ресепшене сидела та же девушка с яркими губами, только теперь она пила кофе из бумажного стаканчика.
— Двести пятнадцатый номер, — выдохнул Дмитрий, подбегая к стойке. — Там моя мать. Нам нужно к ней. Срочно.
— Вы кто? — девушка подозрительно посмотрела на него.
— Сын я! — закричал Дмитрий. — Откройте!
— Не положено, — начала девушка, но Дмитрий уже бежал к лестнице.
Он взлетел на второй этаж, Лиза за ним. Коридор был длинный, с красной ковровой дорожкой. Двести пятнадцатый нашёл быстро. Постучал. Тишина. Постучал сильнее.
— Мать, открой! Это я, Дима!
За дверью что-то шевельнулось. Потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Нины Павловны. Лицо было испуганное, глаза бегали.
— Дима? Ты чего? — спросила она. — А это кто с тобой?
— Где Аня? — перебил Дмитрий, толкая дверь.
Мать отступила, пропуская их в номер. В номере было душно, пахло матерью и ещё чем-то сладким. На кровати лежал раскрытый чемодан, вещи были разбросаны. Нины Павловны Ани нигде не было.
— Где Аня? — повторил Дмитрий, озираясь.
— Какая Аня? — мать попятилась к окну. — Ты чего орёшь? Я здесь сплю, никуда не выходила.
— Врёшь! — Лиза шагнула вперёд, сжимая кулаки. — Ты Аню забрала! У деда из квартиры!
— С ума сошли? — мать изобразила возмущение, но голос дрожал. — Я ребёнка воровать буду? Я бабка, я заявление на вас напишу за клевету!
— Где она? — заорал Дмитрий так, что мать присела.
Он подошёл к ней вплотную. Впервые в жизни он смотрел на мать сверху вниз, и впервые в жизни не видел в ней ничего родного. Только чужое, злое, враждебное лицо.
— Не знаю, — прошептала мать. — Не знаю я ничего.
— Врёшь, — сказал Дмитрий. — Я по глазам вижу.
Он оглядел номер. Шкаф. Ванная. Под кроватью. Ничего. Вышел в коридор, огляделся. В конце коридора была дверь с табличкой «Запасной выход». Она была приоткрыта.
Дмитрий бросился туда. За дверью была лестница вниз, на улицу. Он сбежал по ступенькам, вылетел во двор. Двор был захламлённый, с мусорными баками и старой мебелью. Никого.
Он вернулся в номер. Лиза стояла у окна, мать сидела на кровати, сжавшись.
— Ты её через чёрный ход вывела, — сказал Дмитрий. — Куда?
— Никого я не выводила, — упрямо повторила мать.
В коридоре послышались шаги, голоса. В номер вошли отец и двое мужчин в форме. Один молодой, с усиками, второй постарше, с усталым лицом.
— Нина, — отец шагнул к ней. — Где Аня?
— Я не знаю, — мать вскочила, попятилась в угол. — Вы все сговорились! Я ничего не делала! Я здесь спала!
Милиционеры переглянулись. Старший подошёл к матери, показал удостоверение.
— Гражданка, — сказал он устало. — Если вы знаете, где ребёнок, лучше сказать сейчас. Добровольно. Если найдём у вас — статья будет другая.
— Нет у меня ничего! — закричала мать. — Обыскивайте!
Младший милиционер уже ходил по номеру, заглядывал в шкаф, под кровать. Вдруг он остановился у тумбочки, открыл ящик. Что-то достал, повертел в руках.
— Это ваше? — спросил он, показывая матери.
Дмитрий подошёл ближе. В руках у милиционера была детская заколка. Розовая, с пластиковой бабочкой. Такие Аня очень любила. У неё была точно такая же.
— Моя, — быстро сказала мать. — Я себе купила.
— Вы? — усмехнулся младший. — В вашем возрасте розовые бабочки носите?
— А что нельзя? — мать пыталась дерзить, но голос срывался.
Старший милиционер покачал головой.
— Гражданка, собирайтесь. Проедем с нами. Там поговорим.
— Я никуда не поеду! — завизжала мать. — Я ничего не делала! Это они! Они меня подставить хотят!
— Кто они? — спросил старший.
— Сын! И жена его! И этот старый! — мать тыкала пальцем во всех подряд. — Они меня из дома выгнали, теперь хотят в тюрьму посадить!
Отец стоял молча, только смотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, усталый. И вдруг он сказал тихо:
— Нина, скажи, где Аня. И я, может быть, не буду вспоминать про Лену. Про то, как ты её ночью выгнала. Про то, как она в реке утонула. Я молчал двадцать лет. Ещё помолчу. Только скажи, где Аня.
Мать замерла. Лицо её дёрнулось, пошло пятнами.
— Ты… ты не посмеешь, — прошептала она.
— Посмею, — сказал отец. — Если с Аней что-то случится, я всё расскажу. Всё, как было. И про Лену, и про то, как ты её ненавидела, и про то, как ты меня заставила молчать. Всё расскажу.
Милиционеры переглянулись, но промолчали. Старший сделал шаг к матери.
— Гражданка, последний раз спрашиваю: где ребёнок?
Нина Павловна стояла, вжавшись в угол, и молчала. Потом вдруг плечи её опустились, она как-то сразу обмякла, стала маленькой, старой.
— У подруги, — сказала она тихо. — У Зинки. На Высотной, дом пять, квартира двенадцать. Я Аню туда отвезла рано утром. Попросила присмотреть.
— Зачем? — выдохнул Дмитрий.
Мать подняла на него глаза. В них не было раскаяния. Только злость и страх.
— Затем, что не отдам я её этой, — она кивнула на Лизу. — Она моя внучка. А Лиза её настраивает против меня. Я хотела, чтоб она у меня пожила немного. Потом бы вернула.
— Ты украла ребёнка, — сказал старший милиционер. — Это статья, гражданка. Серьёзная статья.
— Я не крала! Я бабка! Я имею право!
— Не имеете, — отрезал старший. — Поехали. Там разберёмся.
Младший уже звонил по рации, называл адрес. Дмитрий с Лизой не стали ждать — выбежали из номера, скатились по лестнице, поймали такси у входа.
Через десять минут они были на Высотной. Пятиэтажная хрущёвка, облезлая, с проржавевшими трубами у подъезда. Пятый дом, двенадцатая квартира, третий этаж.
Дмитрий колотил в дверь, пока не открыла какая-то тётка в халате, с бигуди на голове. Заспанная, недовольная.
— Чего ломитесь? — проворчала она.
— Аня здесь? — выдохнула Лиза. — Девочка, пять лет, её бабушка привезла?
Тётка, видно та самая Зинка, попятилась.
— Ну, привезла, — сказала она. — А чё такое? Сказала, что мать в больнице, надо присмотреть.
— Где она? — закричала Лиза, врываясь в квартиру.
В комнате, на диване, укрытая старым одеялом, спала Аня. Спала крепко, раскинув руки, посапывала. Щёки у неё горели румянцем.
Лиза подбежала, упала на колени перед диваном, обняла дочку. Аня заворочалась, открыла глаза, увидела мать и улыбнулась сонно.
— Мама, — сказала она. — А мне бабушка сказала, что ты болеешь.
— Я не болею, дочка, — Лиза плакала и смеялась одновременно. — Я здорова. Я за тобой пришла.
Зинка стояла в дверях, хлопала глазами.
— А чё случилось-то? — спросила она. — Нина сказала, что так надо.
— Нина украла ребёнка, — сказал Дмитрий. — У неё ребёнка украли, а она вам отдала.
— О господи! — Зинка схватилась за сердце. — А я не знала! Она ж подруга, я поверила! Она сказала, мать в больнице, отец пьёт…
— Не пью я, — буркнул Дмитрий.
В коридоре послышались шаги, вошли милиционеры. За ними отец. Увидели Аню, живую и здоровую, выдохнули.
— Слава богу, — сказал старший. — Жива.
— А Нина где? — спросила Лиза, не отпуская дочку.
— В машине сидит, — ответил младший. — Повезём в отделение. Разбираться будем.
— Я заявление напишу, — твёрдо сказала Лиза. — На кражу ребёнка.
— Пишите, — кивнул старший. — Это ваше право.
Отец подошёл к Ане, погладил по голове. Девочка посмотрела на него, улыбнулась.
— Деда, а ты мне блинчики обещал, — сказала она.
— Обязательно, внучка, — голос у отца дрогнул. — Обязательно сделаю.
Дмитрий стоял в стороне и смотрел на них. На Лизу, которая прижимала к себе дочку. На отца, который гладил Аню по голове. И чувствовал, что он здесь лишний. Чужой. Самый чужой из всех.
— Лиз, — позвал он тихо.
Она подняла на него глаза. Взгляд у неё был усталый, но уже не злой. Просто усталый.
— Можно я с вами? — спросил он. — Потом. Не сейчас. Когда-нибудь.
Лиза помолчала. Потом кивнула чуть заметно.
— Посмотрим, — сказала она. — Иди пока. Разберись с матерью. А потом… посмотрим.
Дмитрий вышел из квартиры. Спустился по лестнице. Возле подъезда стояла милицейская машина, в ней сидела мать. Увидела его, дёрнулась, застучала в стекло.
Он подошёл. Опустил стекло.
— Дима! — закричала мать. — Забери меня отсюда! Ты же мой сын! Ты не дашь меня в тюрьму!
Он смотрел на неё. На её злое, перекошенное лицо. На руки, которые вцепились в решётку. Вспомнил, как эти руки двадцать лет назад выталкивали за дверь девушку Лену. Как вчера эти руки давали Ане конфеты, зная про аллергию.
— Ты не мать мне больше, — сказал он тихо. — И бабка Ане — тоже.
Мать замерла. Открыла рот, но звука не вышло.
Дмитрий поднял стекло и пошёл прочь. Слышал, как мать кричит что-то, колотит по стеклу, но не обернулся.
Он шёл по улице, не разбирая дороги. Прохожие обходили его, кто-то оглядывался. Он дошёл до сквера, сел на скамейку. Сидел долго, смотрел на голубей, на детей, играющих в песочнице.
Потом достал телефон. Нашёл номер психолога, который когда-то советовала Лиза. Набрал. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — женский голос.
— Здравствуйте, — сказал Дмитрий. — Мне нужна помощь. Я… я не знаю, с чего начать. Но мне очень нужно.
— Приходите завтра, — сказал голос. — Запишу вас на десять утра. Как вас зовут?
— Дмитрий.
— Хорошо, Дмитрий. Завтра в десять. Адрес пришлю сообщением.
— Спасибо, — сказал он.
Сбросил вызов. Посидел ещё. Встал и пошёл искать, где можно снять комнату на ночь. Денег почти не осталось, но на одну ночь хватит.
Вечером ему позвонил отец.
— Дима, — сказал он. — Я в отделении. Нину пока задержали. Завели дело. Я забрал Аню к себе. Лиза с нами. Она… она сказала, что подумает.
— О чём? — спросил Дмитрий.
— О вас. О тебе. Сказала, что если ты докажешь, что изменился, то… не знаю. В общем, не отчаивайся.
— Я не отчаиваюсь, бать, — сказал Дмитрий. — Я впервые в жизни понял, что делал не так. Буду исправлять. Может, получится.
— Должно получиться, — сказал отец. — Ты мой сын. И Лена моя дочь была. Я вас обоих люблю. А Нина… что Нина? Она сама себя наказала.
Они попрощались. Дмитрий лёг на кровать в дешёвой комнате, смотрел в потолок и думал о завтрашнем дне. О психологе. О Лизе. Об Ане.
Впервые за долгое время он не чувствовал злости. Только усталость и странное, непривычное спокойствие.
---
Прошло полгода.
Дмитрий снимал маленькую квартиру на окраине, работал на той же работе, но теперь не рвался в начальники, не пил с друзьями до ночи. Два раза в неделю ходил к психологу. Постепенно учился слышать не только себя, но и других.
С матерью он не виделся. Знал, что она вышла через месяц, дело закрыли за недостаточностью улик — адвокат нашёл лазейку, доказал, что она хотела как лучше. Но в город она не вернулась. Уехала к какой-то дальней родственнице в другой область. Отец подал на развод. Нина Павловна не возражала.
Лиза подала на развод тоже. Дмитрий не спорил. Они виделись раз в неделю, когда он забирал Аню гулять. Сначала девочка стеснялась, пряталась за мать. Потом привыкла. Они ходили в зоопарк, в парк, ели мороженое. Дмитрий учился быть отцом. Настоящим, а не таким, каким его учила мать.
Однажды, в воскресенье, они сидели в кафе. Аня ела пирожное, перемазалась кремом. Дмитрий вытирал ей лицо салфеткой.
— Пап, — спросила вдруг Аня. — А бабушка где?
Дмитрий замер.
— Бабушка далеко, дочка, — сказал он осторожно. — Уехала.
— А почему?
— Потому что… потому что она забыла, как надо любить. По-настоящему.
— А ты помнишь? — спросила Аня.
Он посмотрел на неё. На её серьёзные глаза, в которых отражался свет. И кивнул.
— Я учусь, дочка. Каждый день учусь.
Вечером он проводил Аню до дома Лизы. Лиза вышла на крыльцо, взяла дочку за руку. Посмотрела на Дмитрия.
— Как дела? — спросила она.
— Нормально, — ответил он. — Работаю. К психологу хожу.
— Я знаю, — сказала Лиза. — Аня рассказывала. Говорит, ты изменился.
— Стараюсь.
Пауза. Лиза смотрела куда-то в сторону.
— Дима, — сказала она тихо. — Я, наверное, никогда не смогу тебя простить полностью. За ту ночь, за всё. Но я вижу, что ты стараешься. И за это спасибо.
— Мне не нужно спасибо, Лиз, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты и Аня были счастливы. Хоть без меня.
Она кивнула, повернулась и ушла в дом. Дмитрий постоял минуту, глядя на закрывшуюся дверь, и пошёл к остановке.
Шёл и думал, что, наверное, это и есть взросление. Когда понимаешь, что не всё можно исправить, но можно попытаться сделать хоть что-то.
На скамейке у остановки сидел старик с собакой. Дмитрий присел рядом, погладил пса. Старик глянул на него, улыбнулся беззубым ртом.
— Хороший вечер, — сказал старик.
— Хороший, — согласился Дмитрий.
И правда, вечер был хороший. Тёплый, тихий, пахло травой и приближающимся дождём. Где-то вдалеке пели птицы.
Подошёл автобус. Дмитрий сел, прижался лбом к холодному стеклу. Автобус тронулся, повёз его в маленькую квартиру, где никто не ждал. Но это было не страшно. Страшно было другое — не хотеть ничего менять.
А он хотел. И это было главное.