Зимний дворец гудел, как потревоженный улей. Весть о перевороте, о том, что император Петр III отрекся от престола, а Екатерина провозглашена самодержицей всероссийской, разлетелась по городу быстрее воронья. В суете, в лихорадочном блеске победивших глаз, никто не обращал внимания на молодого поручика Преображенского полка, замершего у колонны в Георгиевском зале.
Его звали Алексей. Ему было двадцать два. А та, кого он любил, только что стала хозяйкой величайшей империи.
Он увидел ее впервые три года назад, на смотру. Она была еще великой княгиней, женой наследника, умной, живой и бесконечно одинокой среди чопорного елизаветинского двора. Алексей, тогда еще совсем юный прапорщик, нес караул в Ораниенбауме. Она остановилась возле него, спросила о чем-то пустяковом, о погоде, кажется. А он, глядя в эти невероятные синие глаза, понял, что пропал.
Их роман был тайной, сплетенной из лунного света, коротких записок и нескольких украденных часов в уединенных аллеях. Она говорила с ним о книгах, о политике, о своей тоске по настоящей жизни. Он слушал, боготворя каждое ее слово. Она была старше, умнее, принадлежала другому миру, но в его руках, прижавшись к его груди, становилась просто женщиной — испуганной и страстной. «Лекс, если бы ты знал, как мне страшно, — шептала она тогда, пряча лицо на его эполете. — Мне снятся короны, они тяжелые и давят мне голову». Он целовал ее висок и отвечал: «Я никому не дам тебя в обиду, Фике». Так, по-домашнему, он называл ее одну.
Он сдержал слово. В гвардейских казармах он был одним из первых, кто шептал солдатам о том, что Петр Федорович губит Россию, что одна лишь Екатерина может спасти трон. Он не делал это ради власти. Он делал это ради нее. Чтобы видеть этот огонь в ее глазах, чтобы однажды она взошла туда, куда стремилась.
И вот этот день настал.
Зал был полон. Гвардейские мундиры смешались с расшитыми золотом кафтанами вельмож. Духота, запах воска и пота, звон шпор. И она — в центре этого водоворота. На ней был мундир Семеновского полка, темно-зеленый, с золотым шитьем. Темные волосы были убраны просто, по-военному, но это делало ее еще прекраснее. Она принимала поздравления, улыбалась, кивала.
Их взгляды встретились. Он стоял в тени, но она сразу нашла его глазами. Улыбка ее на долю секунды стала другой — теплее, интимнее, той самой, что была только для него. Алексей рванулся было к ней, забыв обо всем на свете, но дорогу ему преградила стена тел.
К ней подходили сановники. Граф Панин, ее бывший наставник, смотрел на нее с отеческой гордостью. Братья Орловы, Григорий и Алексей, здоровенные, шумные, стояли по правую руку от нее, как верные псы. Григорий Орлов, красавец-великан, не сводил с императрицы восхищенного взгляда. Он был героем этого дня, опорой переворота. Он был тем, кто, по слухам, уже делил с ней ложе.
Алексей почувствовал, как сердце сжала ледяная рука. Он был поручиком, одним из сотен. А Григорий Орлов был рядом с ней. Всегда рядом.
Поздно ночью, когда дворец начал стихать, ему передали записку. Один короткий клочок бумаги, залитый сургучом: «Жди в Зимней канавке. Я приду».
Он ждал под аркой, кутаясь в шинель. Нева дышала холодом, ветер гнал по черной воде мелкую рябь. Луна то выходила, то пряталась за рваными облаками. Он ждал час, второй.
Она появилась бесшумно, в темном плаще с капюшоном, скользнув тенью от дворца.
— Фике, — выдохнул он, шагнув к ней.
Она подняла руки, останавливая его. Капюшон упал, и в свете луны он увидел ее лицо. Оно было прекрасным, но чужим. В нем не было прежней мягкости, тревоги. В нем была сталь, решимость и… усталость.
— Не подходи, Лекс, — голос ее был тих, но тверд. — Мне нужно было тебя увидеть. Сказать тебе спасибо.
— Спасибо? — горько усмехнулся он. — За что? За то, что привел тебя к трону? Чтобы ты стала еще дальше?
— Я всегда была далеко, — ответила она просто. — А теперь все изменилось. Ты должен уехать.
Он словно пошатнулся от удара.
— Уехать? Куда?
— Куда хочешь. В Европу, в армию, в действующую армию, если хочешь. Я подпишу тебе назначение. Ты получишь деньги, чин. Но здесь… здесь тебе оставаться нельзя.
— Ты меня гонишь? — в его голосе зазвенела боль. — После всего, что было? Я тебя люблю, Фике! Я душу за тебя готов был отдать! Я отдал!
— Знаю, — она шагнула к нему, и на мгновение маска спала. В ее глазах блеснули слезы. — Знаю, мой милый, мой единственный. Потому и прошу тебя уехать. Посмотри на меня. — Она взяла его лицо в ладони, и руки ее были холодны, как лед. — Я теперь не твоя Фике. Я императрица Екатерина Алексеевна. На мне корона, о которой я мечтала, и она не просто давит, Лекс. Она жжет. Она требует жертв.
— Я готов быть тенью, — перебил он, хватая ее за запястья. — Я готов стоять в углу, лишь бы видеть тебя. Я никому не помешаю.
— Помешаешь, — жестко сказала она, высвобождая руки. — Ты мое сердце, Лекс. А сердце самодержицы — это ее самая большая слабость. Григорий Орлов… — она запнулась, — он нужен мне. Он сила. Он — трон. А ты — ты моя душа. А душу, если о ней узнают, разорвут на части враги. И меня вместе с ней. И тебя. Я не хочу, чтобы тебя убили. Или использовали против меня.
— Значит, любовь уступает место расчету? — спросил он, и голос его был глух.
— Государство, — поправила она. — Оно всегда важнее. Я не могу быть слабой. Не сейчас.
Она порывисто обняла его, прижалась к груди, как тогда, в Ораниенбауме. Он чувствовал, как бьется ее сердце — часто-часто, испуганно.
— Прощай, мой Лекс, — прошептала она ему в самое ухо. — Спасибо тебе за все. Беги. Живи. И забудь меня. Для твоего же блага.
Она отстранилась, накинула капюшон и исчезла в темноте арки, растворилась в каменных стенах Зимнего дворца.
Алексей остался один. Ветер с Невы пробирал до костей, но внутри было еще холоднее. Он смотрел на темные окна дворца, где горел одинокий огонек в ее покоях, и понимал, что сказка кончилась. История вершилась там, за этими стенами, холодная, великая и беспощадная. А он остался здесь, в Зимней канавке, с разбитым сердцем и горьким привкусом прощания на губах.
Он уехал через неделю. В действующую армию, в глушь, под пули. Ему говорили, что императрица собственноручно подписала его назначение, даже не взглянув на бумагу. А он увозил с собой только одно: воспоминание о ее шепоте, о ее слезах и о том, как великая история безжалостно перемалывает маленькую человеческую любовь, оставляя после нее лишь тишину.