— Что за чёрт?!
Первый удар пришёлся не в стену, а, казалось, прямо в основание черепа. Звук был не просто громким — он был физически плотным, шершавым, с визгливым металлическим присвистом, от которого мгновенно сводило челюсти и начинали ныть пломбы в зубах.
Марина резко открыла глаза, выдернутая из глубокого, спасительного сна, в который она провалилась всего четыре часа назад. Сердце колотилось где-то в горле, перекачивая панику вместе с кровью. Рядом на кровати дернулся Олег. Он накрыл голову подушкой, пытаясь спрятаться, зарыться обратно в тишину, но перфоратор за стеной не оставлял шансов. Вибрация передавалась через изголовье кровати, через матрас, превращая их супружеское ложе в гигантский, дрожащий резонатор.
На электронных часах, стоящих на тумбочке, горели ядовито-зеленые цифры: 07:03. Суббота. Единственный день, когда они могли позволить себе роскошь не вздрагивать от будильника.
— Господи, опять... — простонал Олег глухо из-под подушки.
Звук на секунду прервался, давая ложную надежду, но тут же возобновился с новой, садистской силой. Теперь сверло, видимо, наткнулось на арматуру или особо прочный камень. Визг перешел в низкое, утробное рычание, от которого на зубах заскрипела невидимая пыль. С потолка, прямо на лицо мужа, посыпалась мелкая, серая штукатурка, оседая в волосах, как перхоть.
Олег сбросил подушку и сел. Его лицо, обычно спокойное и даже немного флегматичное, сейчас побелело от ярости. Желваки на скулах ходили ходуном, а в глазах читалось желание убивать.
— Я сейчас пойду и разобью этот перфоратор об его голову, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнёс он, спуская ноги на пол. — Марин, я серьезно. Это уже не смешно.
Марина перехватила его руку. Пальцы мужа были ледяными и жесткими от напряжения. Она знала этот взгляд — взгляд человека, загнанного в угол, у которого кончились слова.
— Нет, — твердо сказала она, хотя её собственный голос дрожал. — Ты останешься здесь. Если ты выйдешь к нему сейчас, будет драка. Ты его толкнешь, он упадет, а потом побежит снимать побои и рассказывать всему двору, как зять-уголовник избивает немощного пенсионера. Ты же знаешь, он только этого и ждет. Сиди. Я сама.
Она встала, нащупывая ногами тапочки. Пол под ногами мелко вибрировал, словно дом стоял на линии метрополитена. Марина накинула халат, туго затянула пояс, словно надевала броню перед выходом на поле боя, и шагнула в коридор.
В прихожей звук стал объемным, он заполнял собой всё пространство, отражался от зеркала, бился о кафель ванной. Дверь в комнату отца была распахнута настежь — приглашающе, издевательски.
Виктор Иванович стоял на шаткой деревянной табуретке, возвышаясь над комнатой, как памятник самому себе. Он был одет в растянутую майку-алкоголичку, сквозь которую просвечивали острые лопатки, и старые синие треники с вытянутыми коленями. В руках он держал тяжелую, еще советскую дрель в металлическом корпусе. Он наваливался на инструмент всем телом, упираясь плечом в приклад, и его лицо выражало абсолютную, кристалльно чистую сосредоточенность. Он не просто сверлил стену — он вершил правосудие.
— Папа! — крикнула Марина, но её голос утонул в визге мотора.
Она подошла ближе и дернула его за штанину. Виктор Иванович вздрогнул — слишком картинно, слишком наигранно — и отпустил кнопку пуска. Дрель, по инерции взвизгнув, затихла. В наступившей тишине звон в ушах показался громче самого сверления.
Отец медленно повернул голову. В его водянистых голубых глазах не было ни тени сонливости или удивления. Только холодный, колючий блеск и едва заметная усмешка в уголках тонких губ.
— Чего щиплешься? — недовольно буркнул он, вытирая лоб тыльной стороной ладони, испачканной в смазке. — Напугала. Свалился бы сейчас, шейку бедра сломал — тебе бы радость была, да? Квартирка-то быстрее бы освободилась.
— Папа, семь утра, — Марина старалась говорить ровно, сдерживая подступающие слезы обиды и бессилия. — Семь ноль пять. Суббота. Ты что творишь? Ты же знаешь, что мы только легли. Олег всю неделю отчет сдавал, он спал по три часа.
— Делом занимаюсь, — отец демонстративно отвернулся к стене, проверяя пальцем глубину отверстия. — Полку вешаю. Для рассады. Весна скоро, потом некогда будет. А то, что твой муженек дрыхнет до обеда, так это его проблемы. Кто рано встает, тому бог подает. А кто спит — тот жизнь просыпает.
— Какая рассада, папа?! — голос Марины сорвался на крик. — Сейчас октябрь! На улице листья падают! До весны полгода! Зачем тебе полка именно сейчас, именно в семь утра в субботу?
— А мне что, у вас разрешения спрашивать, когда в своем законном доме гвоздь забить? — он снова повернулся к ней, и теперь его лицо исказила гримаса превосходства. — Я, дочка, человек старой закалки. У меня режим. Я в пять встаю. А вы, молодые, совсем разнежились. Чуть шума испугались.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. Он прекрасно знал планировку квартиры. Он сверлил ровно в том месте, где за тонкой стеной хрущевки стояло изголовье их кровати. Он долбил прямо им в головы, наслаждаясь каждым миллиметром пройденного бетона.
— Ты делаешь это специально, — тихо сказала она. Это был не вопрос. — Ты мог бы повесить эту полку днем. Вечером. В будний день, пока мы на работе. Но ты выбрал утро субботы. Ты ненавидишь Олега и вымещаешь это на нас.
Виктор Иванович кряхтя спустился с табуретки. Он положил дрель на пол, словно оружие после удачной охоты, и отряхнул руки о штаны. От него пахло старым потом, дешевым табаком «Прима» и машинным маслом. Этот запах, въевшийся в обои, в мебель, в саму атмосферу квартиры, всегда вызывал у Марины приступ тошноты, но сейчас он казался особенно невыносимым.
— Кормилец... — он сплюнул слово, как косточку. — Видал я таких кормильцев. Неженка он у тебя. Мужик должен быть крепким, а этот — тьфу. Сверлить ему мешают. А мне, может, мешает, как он ходит? Топает, как слон. Воду в туалете спускает по ночам. Я же молчу. Терплю. Вот и вы потерпите. Квартира не резиновая.
— Он ходит в мягких тапочках, папа! Он дышать боится, чтобы тебя не разбудить! Мы живем как мыши!
— Не учи отца жить! — рявкнул он внезапно, меняя тон с ворчливого на агрессивный, и шагнул к дочери. — Иди к своему этому... И дверь закрой, дует. У меня еще три дырки по плану. И пока не досверлю, завтрака не будет. Пыль летит.
В дверном проеме появился Олег. Он уже натянул джинсы и футболку, в руках сжимал ключи от машины. Его вид был измотанным, под глазами залегли темные круги.
— Поехали, Марин, — бросил он, даже не глядя на тестя, словно того не существовало. — В машине поспим. Или кофе где-нибудь попьем. Здесь жизни не будет. Собирайся.
Виктор Иванович удовлетворенно хмыкнул, поднял дрель и проверил сверло пальцем.
— Вот и правильно. Проветритесь. А то закисли в своей конуре, кислород переводите.
Марина посмотрела на отца долгим взглядом. Она хотела что-то сказать, хотела докричаться до его совести, но поняла, что перед ней глухая стена. Ему нравилось это. Ему нравилось выгонять их из дома. Это был его триумф.
Она развернулась и пошла в комнату одеваться. Едва она закрыла дверь спальни, как за стеной снова раздался пронзительный вой дрели. На этот раз Виктор Иванович давил на инструмент с удвоенной силой, словно хотел просверлить стену насквозь и достать до их душ.
Олег стоял в узком коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку. В руках он сжимал полотенце и несессер с бритвенными принадлежностями, словно солдат, ожидающий команды к наступлению, которая всё никак не поступала. За закрытой дверью ванной комнаты шумела вода. Она не просто текла — она ревела, будто там, на пяти квадратных метрах кафеля, открылся филиал Ниагарского водопада.
Прошло уже сорок минут.
Марина сидела на пуфике в прихожей, нервно теребя замок сумки. Она видела, как дергается кадык у мужа, как белеют костяшки пальцев, впившихся в махровую ткань. Это было изощренное, мастерски спланированное издевательство. Отец прекрасно знал, что Олегу к девяти нужно быть на объекте, что ему нельзя появиться перед заказчиком небритым и с запахом вчерашней усталости.
— Виктор Иванович, — Олег наконец не выдержал и постучал. Не громко, но настойчиво. — Мне нужно умыться. Я опаздываю.
Шум воды за дверью не изменился, но сквозь него пробилось фальшиво-бодрое насвистывание какого-то советского марша. Отец слышал. Он всё слышал и наслаждался каждой секундой этого ожидания под дверью, как театрал наслаждается увертюрой.
— Виктор Иванович! — голос Олега стал жестче. — Вы там уже час. Имейте совесть.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось распаренное, красное лицо тестя. Из ванной повалил густой, влажный пар, пахнущий дешевым хозяйственным мылом.
— Что ты ломишься? — спросил он с наигранным удивлением, вытирая шею вафельным полотенцем. — Пожар, что ли? Человеку уже и помыться в собственном доме нельзя?
— Вы знаете, что мне на работу, — Олег говорил сквозь зубы, стараясь не смотреть в эти водянистые, торжествующие глаза. — Вы специально заняли ванную именно сейчас. Вы вчера мылись вечером.
— А я, может, вспотел! — рявкнул отец, и в его голосе прорезались визгливые нотки. — Старый человек, организм работает не так, как у вас, молодых жеребцов. Мне гигиена нужна! Или ты мне расписание составишь? Талоны на вход выдавать будешь?
— Просто дайте мне десять минут.
— Занято! — отрезал Виктор Иванович и с силой захлопнул дверь. Щелкнула задвижка. Вода зашумела с новой силой, а свист возобновился, став ещё громче и наглее.
Олег медленно опустил руку с полотенцем. Он повернулся к Марине, и в его взгляде она прочитала нечто страшное — смесь отчаяния и того холодного бешенства, после которого люди совершают непоправимое.
— Пойдем на кухню, — быстро сказала она, вставая и увлекая мужа за собой. — Выпьешь кофе, умоешься над раковиной. Плевать на него. Не давай ему повода.
Они прошли на кухню, надеясь хотя бы там найти островок спокойствия. Но едва Марина переступила порог, как поняла: фронт проходит и здесь.
Кухонный стол, единственный стол в квартире, где можно было поесть, был полностью оккупирован. На клеенчатой скатерти не было ни сантиметра свободного пространства. Всё было завалено старыми газетами, ржавыми рыболовными катушками, мотками лески, какими-то промасленными тряпками и банками с мутной жидкостью. Посреди этого хаоса возвышалась гора немытых тарелок с засохшими остатками гречки, которую отец, видимо, ел ночью.
Запах на кухне стоял соответствующий: смесь старого машинного масла, тины и прокисшей еды.
— Это что такое? — Олег замер, глядя на этот натюрморт разрухи. — Марин, мы где живем? В гараже?
Марина молча подошла к столу и попыталась сдвинуть стопку газет «Вестник ЗОЖ», чтобы освободить хотя бы угол для чашки.
— Не трогай! — раздался голос от двери.
Виктор Иванович стоял в проеме, обмотанный полотенцем по пояс, с мокрыми седыми волосами, торчащими в разные стороны. Он вышел из ванной ровно в тот момент, когда они ушли, словно его целью было не мытье, а именно блокировка двери. Теперь он пришел защищать свой второй форпост.
— Не трогай, я сказал! — он подскочил к столу, оттесняя дочь плечом. — У меня тут система! Я снасти перебираю, сезон закрываю. Сдвинешь — потом ничего не найду.
— Папа, нам нужно позавтракать, — Марина смотрела на ржавый тройник, впившийся в клеенку. — Убери это. У тебя есть балкон, у тебя есть твоя комната. Почему это должно лежать здесь, где люди едят?
— А я не люди? — он картинно прижал руки к груди. — Я здесь хозяин! Где хочу, там и перебираю. Свет тут хороший. А вы, если голодные, можете и стоя поесть. Не баре. Чай не в ресторане.
Он плюхнулся на единственный свободный стул, демонстративно раздвинул локти, занимая собой всё пространство, и взял в руки отвертку.
— Ну, чего встали? — он посмотрел на зятя снизу вверх, и в его взгляде читалось откровенное издевательство. — Мешаю? Тесно? А ты заработай на хоромы, зятек. Заработай, купи, а потом указывай, где мне крючки класть. А пока ты примак в моем доме — терпи.
Олег смотрел на него, и Марина видела, как у мужа дергается щека. Он подошел к раковине, намереваясь хотя бы набрать воды, но раковина тоже была забита — там отмокала какая-то грязная сетка, от которой несло болотом.
— Ты издеваешься, — тихо сказал Олег. Это был не вопрос.
— Я живу! — отец ударил ладонью по столу, так, что подпрыгнули катушки. — Я живу в своей квартире! А вы меня душите! Вы меня со свету сжить хотите, чтобы метры получить! Думаете, я не понимаю? Ходите тут, шепчетесь, воду льете, электричество жжете. А я плачу! Я ветеран труда, я эту квартиру горбом заработал, а ты пришел на всё готовое и еще морду воротишь!
— Мы платим за коммуналку полностью, Виктор Иванович, — голос Олега стал пугающе спокойным. — Мы покупаем еду. Мы сделали ремонт в ванной, которой вы сейчас единолично пользуетесь.
— Ремонт! — отец презрительно фыркнул. — Плитку свою налепили скользкую! Я вчера чуть не убился! Убийцы. Специально такую выбрали, чтобы дед поскользнулся и голову разбил.
Марина смотрела на отца и не узнавала его. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Это был не просто скверный характер. Это была война на уничтожение. Он методично, шаг за шагом, отрезал им пути к нормальному существованию. Сначала спальня, теперь ванная и кухня. Он вытеснял их физически, заполняя пространство своим шумом, своим запахом, своим хламом.
Олег медленно выдохнул. Он не стал спорить. Он не стал кричать. Он просто взял со столешницы, где чудом нашлось место, чистую кружку Марины, посмотрел на неё, потом на гору грязного хлама на столе.
— Пошли отсюда, — сказал он жене. — Я не буду здесь есть. Я не могу здесь дышать.
— Скатертью дорога! — крикнул им в спину отец, уже ковыряясь отверткой в катушке. — И дверь плотнее закройте, воняет вашим одеколоном, сил нет!
Они вышли в коридор. Марина чувствовала себя грязной, словно этот кухонный смрад и липкая злоба отца въелись ей в кожу. Олег молча начал обуваться. Его движения были резкими, рваными. Шнурок на ботинке лопнул, когда он с силой дернул его, но он даже не выругался. Просто завязал узел, глядя в одну точку.
Это был предел. Той невидимой черты, за которой заканчивается терпение и начинается действие, они достигли именно здесь, в прокуренной кухне, заваленной рыболовным мусором.
Выход из кухни напоминал бегство из зоны химического поражения, но настоящий удар ждал их в прихожей.
Олег, всё ещё кипящий от унижения за завтраком, резко наклонился к обувной полке, чтобы достать свои ботинки. Шнурок на одном из них, как он и думал, лопнул окончательно, но сейчас это была меньшая из проблем. Он выпрямился, потянулся к вешалке за своей рабочей курткой — дорогой, мембранной, купленной специально для объектов, где гуляют сквозняки, — и его рука схватила пустоту.
Крючок был пуст.
— Марин, где моя куртка? — спросил он, оглядываясь. — Я точно вешал её сюда вчера вечером. Она сохла после дождя.
Марина, натягивавшая сапоги, подняла голову. Её взгляд метнулся к большому встроенному шкафу в конце коридора. Дверцы, обычно плотно закрытые, сейчас были распахнуты настежь, словно рот, изрыгающий смрад.
На полу, прямо у входной двери, в той самой "грязной зоне", где они обычно оставляли мокрую обувь и куда стекала грязь с улицы, лежала бесформенная куча.
Олег сделал шаг вперед и замер.
Это были его вещи. Та самая мембранная куртка была скомкана и брошена поверх грязного коврика. Рядом валялся его кейс с профессиональным шуруповертом — пластик был поцарапан, словно его пинали ногами. Свитер, который Марина связала ему на прошлый день рождения, лежал рукавом в луже растаявшего снега, натекшего с чьих-то сапог. Коробки с зимней обувью были выпотрошены, а сами ботинки валялись вперемешку, как мусор на свалке.
— Что это?.. — прошептала Марина, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Из своей комнаты, шаркающей, победительной походкой, вышел Виктор Иванович. Он держал в руках огромный, ржавый ледобур, завернутый в промасленную тряпку. Вид у него был деловитый, хозяйский.
— А, заметили? — бросил он равнодушно, проходя мимо остолбеневшего зятя к шкафу. — Давно пора было порядок навести. Развели тут склад, пройти негде.
Он с кряхтением запихнул ледобур в глубину шкафа, туда, где ещё вчера висели идеально отглаженные рубашки Олега. Теперь там, на плечиках, висели гигантские, пахнущие нафталином и старым потом ватники, тулупы и какие-то брезентовые плащи, жесткие, как фанера. Шкаф был забит до отказа его рыболовным хламом.
— Вы выбросили мои вещи на пол? — голос Олега был тихим, но в нём звенела сталь, готовая вот-вот лопнуть. — Вы взяли мой инструмент, который стоит пятьдесят тысяч, и швырнули его на грязный коврик?
Виктор Иванович развернулся, уперев руки в боки. Его лицо светилось злорадством.
— А куда мне свои снасти класть? На балкон? Там сыро, леска гниет. А шкаф — общий. Мой, точнее. Я его строил, когда ты ещё пешком под стол ходил. Понавешал тут своего тряпья, ни пройти, ни проехать. Я хозяин, мне место нужно. А твое барахло пусть там полежит, не сахарное, не растает.
Олег медленно наклонился и поднял куртку. На рукаве осталось темное пятно от уличной грязи. Он посмотрел на пятно, потом на тестя. В его глазах не было больше попытки понять или договориться. Там была пустота.
— Вы не просто освободили место, — сказал Олег, и каждое слово падало, как камень. — Вы специально ждали, пока мы проснемся, чтобы мы увидели это. Вы хотели, чтобы я поднимал свою одежду с пола у ваших ног.
— Много чести, ждать вас, — фыркнул старик, но глаза его бегали. — Я делом занят. Готовлюсь к сезону. А вы, если не нравится, валите на все четыре стороны. Ипотеку свою берите, в рабство банковское лезьте. А мою квартиру в склад превращать не дам!
Марина смотрела на эту сцену, и в её голове, словно кусочки пазла, складывалась страшная картина.
Утренний визг дрели ровно в семь ноль ноль. Блокада ванной комнаты, когда отец сидел там час, просто пуская воду, зная, что Олегу на работу. Грязные катушки на кухонном столе, где они едят. И теперь — вещи мужа, выброшенные как мусор к порогу, и шкаф, забитый вонючими ватниками.
Это не было маразмом. Это не было «сложным характером» или старческой вредностью. Это была спланированная, холодная, расчетливая война на уничтожение. Он методично, шаг за шагом, выдавливал чужака со своей территории, наслаждаясь каждым актом унижения. Он питался их беспомощностью, их интеллигентностью, их попытками «сохранить мир».
Олег молча начал собирать вещи с пола. Он отряхивал их, но не клал обратно в шкаф, а складывал в большую спортивную сумку, которая, к счастью, стояла в углу.
— Давай, давай, — подгонял Виктор Иванович, наблюдая за ними с садистским удовольствием. — Побыстрее. Мне ещё ящик с мормышками принести надо. Мешаетесь тут под ногами.
В этот момент что-то внутри Марины оборвалось. Тонкая струна терпения, которую она натягивала годами, пытаясь быть хорошей дочерью, сглаживать углы, оправдывать хамство возрастом, лопнула с оглушительным звоном.
Она увидела, как дрожат руки мужа, когда он укладывал в сумку грязный свитер. Она увидела торжествующую ухмылку на лице отца — того самого отца, который когда-то учил её быть доброй и справедливой.
Марина шагнула вперед, закрывая собой мужа. Её лицо стало белым, как мел, а глаза потемнели.
— Папа... — начала она тихо, но в тишине коридора её голос прозвучал как гром. — Ты ведь это специально.
— Чего? — отец нахмурился, почуяв неладное в тоне дочери. — Чего специально? Место мне нужно было!
— Нет! — крикнула она так, что Виктор Иванович отшатнулся. — Не ври мне! Не смей мне врать!
Она набрала в грудь воздуха, и слова, копившиеся месяцами, хлынули потоком, сметая всё на своем пути.
— Папа, ты специально включил дрель в семь утра в субботу и сверлил стену в нашей комнате, чтобы мой муж не мог выспаться! Ты выкинул его вещи в коридор, потому что тебе нужен шкаф под твои снасти для рыбалки?! Ты изживаешь моего мужа из дома! Всё, с меня хватит! Мы собираем вещи и уезжаем в ипотечную студию на окраине, ноги моей здесь больше не будет! — кричала дочь на престарелого отца, и в её крике была не истерика, а приговор. — Ты добился своего! Ты победил! Радуйся!
Она схватила с полки свою сумку и начала швырять туда всё, что попадалось под руку: шарфы, шапки, ключи.
— Ты думаешь, я не вижу? — продолжала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты питаешься нашей энергией! Тебе скучно, и ты развлекаешься тем, что стравливаешь нас! Ты же вампир, папа! Обычный энергетический вампир!
— Да как ты смеешь... — просипел отец, хватаясь за сердце, но жест был слишком театральным, слишком заученным. — Мать бы твою сейчас...
— Не трогай маму! — оборвала его Марина. — Мама терпела тебя тридцать лет! А я не буду! Олег, собирай всё! Абсолютно всё! Даже туалетную бумагу, которую мы купили! Я не оставлю ему ни крошки!
Олег, уже застегнувший сумку, выпрямился. Он впервые за утро посмотрел на тестя прямо и открыто. В его взгляде не было злости, только брезгливое безразличие, с каким смотрят на раздавленное насекомое.
— Мы уходим, Виктор Иванович, — сказал он спокойно. — Вы хотели жить один? Поздравляю. Ваша мечта сбылась.
— И катитесь! — заорал отец, поняв, что теряет контроль над ситуацией, и переходя в привычное наступление. — Скатертью дорога! Поживите в долгах, приползете ещё! Приползете ко мне, когда жрать нечего будет! А я дверь не открою!
— Не приползем, — Марина застегнула сапоги. — Лучше голодать, чем жить в этом аду.
Она распахнула входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо, но он показался ей слаще самого дорогого парфюма. Это был запах свободы.
— Забирай свои удочки, папа, — бросила она напоследок, глядя на заваленный хламом шкаф. — Обнимайся с ними. Разговаривай с ними. Потому что больше тебе разговаривать будет не с кем.
Они вышли на лестничную площадку. Дверь за их спинами не захлопнулась — отец стоял на пороге, красный, взъерошенный, похожий на злого домового, у которого внезапно отобрали любимую игрушку. Он ещё не понимал, что произошло. Он думал, что это очередной скандал, после которого они помирятся и снова будут терпеть. Но Марина знала: это конец.
Они не хлопнули дверью и не убежали, как истеричные подростки. Нет, это было бы слишком просто, слишком театрально. Марина, тяжело дыша, развернулась на лестничной площадке и шагнула обратно в квартиру. Олег молча последовал за ней. Теперь они двигались не как муж и жена, а как слаженная бригада мародеров, пришедшая зачистить территорию перед сносом.
— Что, передумали? — Виктор Иванович победно осклабился, прислонившись плечом к косяку своей комнаты. Он уже успел достать пачку «Примы» и теперь демонстративно чиркал спичкой, наполняя коридор серным смрадом. — Далеко не убежишь без папкиных харчей, а? Кишка тонка.
— Молчи, Олег, — тихо, сквозь зубы процедила Марина, проходя мимо отца, как мимо предмета мебели. — Просто делай. Мы забираем всё.
Началась эвакуация. Это было не хаотичное сбрасывание вещей в узлы, а холодная, расчетливая экспроприация. Олег достал с антресолей большие клетчатые сумки-челноки, которые пылились там со времен переезда, и с пугающим спокойствием начал методично опустошать их комнату.
Одежда летела в недра баулов вместе с вешалками. Постельное белье сдиралось с кровати рывками, обнажая старый матрас. Книги, ноутбуки, зарядные устройства — всё исчезало в сумках.
Виктор Иванович сначала наблюдал с усмешкой, пуская дым в потолок, но по мере того, как комната пустела, его лицо начало меняться. Усмешка сползла, уступая место недоумению, а затем и злобной тревоге.
— Эй, телевизор-то куда? — рявкнул он, когда Олег начал отвинчивать кронштейн со стены. — Сдурели? Стену мне попортишь!
— Это наш телевизор, — ровно ответил Олег, не прекращая крутить отверткой. — Мы его купили. Чек в коробке. И кронштейн наш. И дюбеля, кстати, тоже наши, но их я тебе оставлю. На память.
Марина тем временем орудовала на кухне и в ванной. Она сгребала с полок шампуни, гели, порошок. Она сняла ту самую душевую шторку, которая так раздражала отца, и швырнула её в мусорный пакет. С кухни исчезли микроволновка, тостер и даже электрический чайник.
— Вы что, и посуду заберете? — Виктор Иванович семенил за дочерью, путаясь в полах своего халата. — А мне из чего пить? Из ладошек?
— Из чего хочешь, папа, — Марина открыла холодильник. — Хоть из консервной банки. Ты же у нас ветеран, неприхотливый. Зачем тебе фарфоровые кружки? Это же барство.
Она начала выгружать продукты. Колбаса, сыр, контейнеры с приготовленной ею едой, даже начатая пачка масла — всё отправлялось в пакеты. Холодильник остался девственно чистым, если не считать одинокой банки с червями и прокисшего молока самого Виктора Ивановича.
— Ты у родного отца кусок хлеба изо рта вырываешь? — зашипел он, хватая её за локоть. — Крохоборка! Вырастил змею!
Марина резко выдернула руку. Её глаза были сухими и страшными.
— Я вырываю то, что купил мой муж на свои деньги, пока ты сверлил нам мозг, — отчеканила она. — Ты хотел быть хозяином? Наслаждайся. Теперь ты полноправный властелин пустого холодильника и грязной плиты.
Финальным аккордом стала прихожая. Олег, нагруженный сумками так, что вздулись вены на шее, вынес последнюю партию вещей к лифту. Марина вернулась в коридор. Она выкрутила лампочку из плафона в прихожей — ту самую, энергосберегающую, яркую, которую вкручивал Олег месяц назад. Коридор погрузился в полумрак.
Виктор Иванович стоял посреди разгрома, маленький, злобный, в своих растянутых трениках. Вокруг него валялись обрывки упаковки, пыль и тишина, которая уже начинала давить на уши.
— Ну и катитесь! — заорал он, срываясь на визг, чтобы заглушить собственный страх перед наступающей пустотой. — Валите в свою ипотечную конуру! Жрите там доширак! Посмотрю я, как вы через месяц приползете, в ногах валяться будете! Прощения просить! А я не пущу! Слышишь, Маринку? Не пущу! Сдохнете под забором!
Марина стояла в дверях, уже одетая, с сумкой через плечо. Она смотрела на отца, и в её взгляде не было ни жалости, ни любви. Только брезгливость, с которой смотрят на плесень.
— Мы не приползем, папа, — сказала она тихо, и её голос прозвучал страшнее любого крика. — Мы будем есть доширак, спать на голом бетоне и работать на трех работах, чтобы закрыть этот кредит. Но мы будем счастливы, потому что там не будет тебя.
— Да ты...
— Заткнись! — рявкнула она так, что старик поперхнулся воздухом. — Слушай меня внимательно, Виктор Иванович. В этой квартире теперь идеальная тишина. Никто не топает, никто не льет воду, никто не занимает твой драгоценный туалет. Ты победил. Ты всех выжил. Но запомни одну вещь: когда тебя разобьет инсульт, или когда ты просто свалишься со своей табуретки и сломаешь шейку бедра, не звони мне.
Виктор Иванович замер, открыв рот.
— Не звони, — повторила Марина, чеканя каждое слово. — Потому что я не возьму трубку. Я удалю твой номер, как только сяду в такси. Гний здесь в своем величии. Ты хотел одиночества? Получай. Это твой приз.
Она развернулась и вышла на лестничную клетку.
— Сука! — полетело ей в спину вместе с брошенным тапком, который глухо ударился о железную дверь. — Прокляну! Наследства лишу!
— Подавись своим наследством, — бросил Олег, нажимая кнопку лифта.
Они вошли в кабину. Двери начали медленно сходиться, отрезая их от воплей старика, который бегал по коридору, пиная оставленный мусор. В последнюю секунду Марина увидела его лицо в щель — красное, перекошенное от ненависти и животного ужаса. Он вдруг осознал, что остался один в квартире, которую так яростно оборонял.
Двери сомкнулись с мягким стуком. Лифт поехал вниз.
Марина прислонилась лбом к холодному зеркалу кабины. Она не плакала. Слез не было. Было только ощущение невероятной, звенящей легкости, будто с плеч сняли бетонную плиту.
— Куда теперь? — спросил Олег, глядя на гору сумок у их ног.
— В студию, — ответила она, глядя на свое отражение. — В нашу бетонную коробку. Купим матрас, кинем на пол. Зато там тихо.
Лифт дзынькнул на первом этаже. Они вышли в холодное осеннее утро, оставив позади проклятую квартиру, пропитанную запахом нафталина, злобы и безнадежного, выгрызающего душу одиночества, которое теперь стало единственным сожителем Виктора Ивановича…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ