Кабинет директрисы Веретьевской женской Академии Благородных Ведьм и Устроительниц Быта был святая святых, выдержанная в духе строгого благородства и перманентного бюджетного дефицита. Потолки здесь были высоки, как амбиции основательниц, а портьеры тяжелы, как груз вековой ответственности. За массивным дубовым столом восседала Олимпиада Викторовна Звягинцева. Женщина в летах, с лицом, которое могло бы быть величественным, если бы не вечное выражение кроткой скорби, смешанной с хроническим несварением и грузом упущенных возможностей.
Перед этим столом, на жёстких венских стульях, отполированных сотнями виновных задов, сидели две фигуры в помятых форменных платьях. Пелагея смотрела в узор паркета, Лукерья сидела в почти молитвенной позе, сложив руки на коленях, её взгляд был устремлён на директрису с обожанием, смешанным с трагическим раскаянием и намёком на благородное страдание.
Рядом, как грозовая туча, собравшаяся в углу комнаты, стояла Авдотья Семёновна Костромина. Именно она, сжав губы в тонкую ниточку, и доложила о произошедшем.
— …Таким образом, Олимпиада Викторовна, — завершила она свой рапорт, похожий на судебный акт, — воспитанницы Ветрова и Звонцова, самовольно отлучившись за пределы учебного заведения, не только нарушили устав, но и стали участницами, а по сути зачинщицами, публичного магического инцидента на городском рынке, повлекшего за собой порчу имущества, нарушение общественного спокойствия и, по неподтверждённым данным, временную потерю дееспособности и морального облика трёх граждан.
Директриса Звягинцева закрыла глаза, будто пытаясь отсрочить неминуемый удар судьбы прямо в солнечное сплетение её педагогических принципов. Её пальцы с тонкими, пожелтевшими от магических реактивов ногтями, постукивали по папке с грифом «Ч.П.» (Чрезвычайные Происшествия).
— Девицы, — начала она голосом, в котором дрожали слезы. — Что же это такое? Академия… наш тихий причал, кузница не только магического, но и нравственного совершенства… И вы… вы… на рынке! С какими-то оборотнями! И эта… эта патока!
Она произнесла последнее слово так, будто это было самое непристойное ругательство в её лексиконе, словно «содомия» или «финансовая отчётность с ошибками».
— Олимпиада Викторовна, — звонким, словно колокольчик, проникновенным голосом заговорила Лукерья, едва директриса умолкла. В её глазах стояли навернувшиеся, как первая капель, слёзы, что даже Костромина невольно нахмурилась, почуяв нечистое. — Виноваты. Страшно виноваты. Мы готовы нести любое наказание.
— Об этом и речь… — начала директриса, но Лукерья не дала ей договорить, перехватив инициативу.
— Но если бы вы только знали, что нас толкнуло на этот отчаянный шаг! — её голос задрожал, обретая нужные, срывающиеся нотки. — Видите ли… у Пелагеи… у неё там, на родине, тётка престарелая, единственная родственница. И приболела она сильно, Олимпиада Викторовна. А мы узнали, что на рынке у старца-знахаря есть редкое снадобье, «Слеза Алконоста», которое только и может помочь от этой хвори. А денег у нас, сирот, нет… — тут голос Лукерьи оборвался, она сделала паузу, давая директрисе представить всю глубину сиротской тоски и безвыходности. — Мы думали… может, отработаем, посудомоем у того знахаря… Но нас сразу же окружили эти… эти лиходеи! Стали требовать не денег, а нашу девичью… э-э-э… магическую невинность! Для каких-то своих тёмных ритуалов!
Костромина издала едва слышный звук, похожий на сдавленное хрипение парового котла, готового взорваться. Пелагея едва не подавилась воздухом. «Магическую невинность»! Это было гениально и чудовищно одновременно.
Директриса ахнула и прижала к груди костяной веер, будто защищаясь от скверны.
— Боже мой! В центре города! При свете дня! Какое падение нравов!
— Мы отбивались, как могли, — продолжала Лукерья, уже рыдая в голос, но так, чтобы каждое слово было чётко слышно. — Пелагея… она ведь сирота круглая, её тётка, всё, что есть… она так перепугалась за неё, за себя, за честь академии… что сила у неё просто вырвалась. Нечаянно! Она ведь даже заклинания не знала, она просто вскрикнула: «Оставьте нас!», и… и вот эта патока… Это же не магия разрушения, Олимпиада Викторовна! Это магия… магия сдерживания! Чтобы они не догнали честных девиц! Она их не ранила, она их просто… задержала! В самом буквальном смысле!
Лукерья говорила так убедительно, с такими живописными деталями («один был с жёлтыми глазами, как у ночного волка, и клыками острыми-преострыми!», «а патока была не простая, а с ароматом липового мёда, прямо как в бабушкином погребе!»), что директриса, слушая, сама начала утирать платочком уголки влажных глаз. История обрастала плотью, запахами, моральным правом: гнусные посягательства на невинность, героическая защита чести с помощью… сахарного сиропа и отчаяния.
— Авдотья Семёновна, — обернулась Звягинцева к Костроминой, — это правда? Насчёт… э-э-э… посягательств на невинность?
Костромина стояла, будто вырубленная из гранита. Её холодный взгляд,ю скользнул по лицу рыдающей Лукерьи, потом по бледному, онемевшему от изумления лицу Пелагеи. Она всё видела. Видела игру, ложь, виртуозное перевирание фактов. Но и видела подлинный страх, опасность, которая грозила им на рынке. Видела и эту странную, сырую силу, способную на такое нелепое чудо.
— Конкретных свидетельств о моральном облике пострадавших граждан у меня нет, — отчеканила она, выбирая слова с ювелирной точностью. — Но факт нападения и необходимость обороны со стороны воспитанниц… не оспаривается.
Для директрисы этого было достаточно. Её сердце, затянутое паутиной сентиментальности и уставов, окончательно растаяло, как мороженое на печке.
— Бедные, бедные девочки! — воскликнула она. — В таком аду, среди этой… этой скверны! И как вы только вырвались! Авдотья Семёновна, это же надо, их чуть не осквернили, а мы тут будем их наказывать! За защиту чести!
«Осквернили» — это слово окончательно поставило точку в деле. Костромина лишь еле заметно вздернула бровь, будто увидела особенно хитрый ход в шахматной партии.
— Однако, — директриса взяла себя в руки, вспомнив о должности, и её лицо вновь обрело выражение скорбной строгости. — Самовольная отлучка и использование магии вне стен академии без надзора — факты вопиющие. Это бросает тень на репутацию заведения. Наказание должно последовать. Но… не отчисление.
Пелагея выдохнула, воздух словно обжёг ей лёгкие, и она впервые за всё время почувствовала под собой твёрдую опору. Лукерья благодарно сложила ручки, как ангелочек на рождественской открытке.
— Воспитанницы Звонцова и Ветрова, — объявила Олимпиада Викторовна, обретая официальные, слегка дрожащие нотки, — в наказание за нарушение режима вы будете ежедневно, в течение месяца, после основных занятий проводить два часа за… хозяйственными работами. В библиотеке. Подметать, вытирать пыль, мыть полы. Под бдительным оком Февронии Илларионовны. Возможно, близость к знаниям охладит ваш бунтарский пыл.
Когда девушки, кланяясь, выходили из кабинета, директриса окликнула их.
— И, девицы… насчёт той тётушки. Если что… пусть пишет прошение. Может, из благотворительного фонда… что-нибудь выделим. Хоть сухарей.
— Благодарим вас сердечно, Олимпиада Викторовна! — прокричала Лукерья уже из-за двери, вкладывая в голос всю гамму: от смирения до безмерной благодарности.
В коридоре, за тяжелой дубовой дверью, они прислонились к прохладной стене. Ноги у Пелагеи подкашивались, будто её внутренности внезапно заменили на ту патоку.
— Магическую невинность? — прошептала она, глядя на подругу со смесью почтительного ужаса и дикого восхищения. — Тётка? Слеза Алконоста?! Луша, да ты… ты гений подполья!
Лукерья вытерла остатки слёз с ресниц кончиком перчатки и деловито поправила причёску. Её глаза снова были сухи, ясны и полны железной решимости:
— Работает, Пелашка. Главное — детали и искренность. Ну, или её убедительная имитация, что почти одно и то же. А теперь, — она вздохнула уже по-настоящему, — готовь тряпки и смирись. Нас ждёт библиотека. Говорят, у Шелест пауки размером с кулак и философским складом ума.
Пелагея молча кивнула. Она смотрела на Лукерью и думала, что её подруга, пожалуй, куда более могущественная и страшная ведьма, чем она сама со всей своей «сырой» силой. Лукерья могла заставить плакать директрису и переписывать реальность искусно сплетённой ложью, сдобренной слезой. Это был иной, высший сорт магии.
А библиотека…
Мытьё полов в библиотеке. Пелагея неожиданно почувствовала, как в опустошённой груди шевельнулось щекочущее, неудобное чувство живого интереса. То самое место, где рассеянная Шелест стирала с доски тайны. Туда ли, случайно, занесёт их судьба-злодейка, маскирующаяся под наказание? Или это сама судьба, наконец, дала им пропуск в самое сердце секретов?