— Пей, Марина, за своё пятидесятилетие! — крикнул кто-то из-за стола. Громко так, аж в ушах зазвенело.
А я сидела в углу. Прямо у стены. Смотрела на них и не понимала: кто эти люди? Мой юбилей, моя квартира, а я здесь — как старая мебель. Лишняя. Невидимая. В воздухе стоял этот тошнотворный запах — смесь прогорклого масла с кухни и маминых дешевых духов. Ландыши. Господи, как я их ненавижу. Мама всегда говорила: «Это аромат молодости». Какая молодость в пятьдесят? Спину обдало холодом, будто кто-то ледяной рукой провел по позвоночнику. Воздух стал густым, липким. Он просто не проходил в легкие, застревал где-то в горле. Я смотрела на их смеющиеся лица, на морщины, на то, как они жадно ели мой торт, и вдруг отчетливо поняла: следующие тридцать лет я так не выдержу. Либо я сейчас уйду, либо я просто исчезну навсегда. Прямо в этом кресле, под этот хохот и запах «ландышей».
Первый месяц после того вечера я ходила как в тумане. Знаете, когда всё делаешь по привычке, на автопилоте? Встала, нажарила сырников мужу — он любит, чтоб с корочкой, обязательно. Постирала, выслушала по телефону очередную порцию жалоб от мамы. Но внутри что-то щелкнуло. Как предохранитель выбивает, понимаете? Свет гаснет, и наступает такая звенящая тишина.
К месяцу третьему я начала замечать детали, которые раньше просто пролетала мимо. Муж мой, Игорь, даже не смотрел на меня, когда я подавала ужин. Просто протягивал пустую тарелку, не отрываясь от телевизора. Как в дешевой столовой, только без очереди. Дочь звонила, только если нужно было посидеть с внуком или — классика жанра — «перехватить до зарплаты».
— Мам, ну ты же всё равно дома сидишь, тебе сложно что ли? — бросала она в трубку, даже не дожидаясь моего ответа.
Дома сижу? Да я в этом доме как двигатель в старом холодильнике — гужу постоянно, чтобы всё не протухло, а меня никто не замечает. Пока не сломаюсь. И я начала «ломаться». Намеренно. Сначала по чуть-чуть. Перестала гладить Игорю рубашки. Ну, просто «забыла». Один день, второй, неделю. На десятый день он взорвался.
— Марина, ты что, ослепла? Мне в чем на работу идти, в мятом как из одного места?
А я посмотрела на него — спокойно так, даже сама удивилась своей наглости — и говорю: «Утюг в шкафу, Игорь. Руки у тебя на месте. Попробуй, это развивает мелкую моторику». Он замер. Рот приоткрыл, как рыба, которую на берег выбросили. Глаза такие... недоуменные. Мол, это что сейчас было? Бунт на корабле? Да, Игорь. Бунт. Самый настоящий. И это было только начало. Я начала откладывать деньги. Свои, те небольшие суммы за переводы, которые раньше все уходили в «общий котел». Я копила на свою свободу, по рублю, по тысяче.
Главная сцена случилась в субботу. Мы все собрались у мамы, традиционный «семейный обед», будь он неладен. Она опять завела свою любимую пластинку: «Марина, надо бы ремонт у меня в прихожей обновить, обои совсем отошли, а ты же получила выплату за тот большой заказ».
Игорь поддакнул, не отрываясь от телефона: «Да, Марин, и мне на машину надо добавить, там коробка барахлит, опасно ездить».
Я положила вилку. Звук металла о мамин старый фарфор прозвучал как выстрел в тишине. Тынц.
— Ремонта не будет. И денег на машину тоже, — сказала я. Голос ровный, холодный. Сама себе не поверила. — Я купила билет. В один конец. В Сочи. Завтра улетаю.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Кап. Кап. Мама схватилась за сердце, но как-то слишком уж картинно, я этот жест за сорок восемь лет выучила наизусть. А Игорь... О, надо было видеть его лицо! Оно сначала покраснело, потом резко стало землисто-белым. Руки у него задрожали, телефон соскользнул на скатерть.
— Ты... ты что несешь? Какой Сочи? А я? А дом? А кто готовить будет? — он почти закричал, но голос сорвался на какой-то жалкий писк.
— А ты взрослый мальчик, Игореша. Справишься. Ютуб включишь, там показывают, как макароны варить.
Он вскочил, хотел схватить меня за плечо, привычно так, властно, но я на него посмотрела — снизу вверх, но с такой силой, что он отшатнулся. В его глазах я увидела не ярость. Страх. Обычный, примитивный страх паразита, у которого внезапно отбирают теплую кормушку. Он впервые за четверть века УВИДЕЛ во мне не функцию, не приложение к плите, а человека. Человека, который может просто встать и уйти в никуда.
Я уехала через три дня. Просто собрала два чемодана — только мои вещи, книги, ноутбук. Ничего лишнего. Игорь пытался заблокировать дверь, орал на весь подъезд, что я «сумасшедшая старуха», которой «бес в ребро ударил». Мама звонила каждые пять минут, проклинала, обещала лишить наследства — господи, какого наследства? Своих долгов и старых ковров?
Но я не обернулась. Ни разу. Даже когда садилась в такси.
Сейчас я живу в крошечной студии с видом на кипарисы. Работаю удаленно, перевожу медицинские справочники. Тишина. Боже, какая здесь благословенная тишина! Никто не требует сырников к семи утра, никто не ноет про коробку передач. Я ем яблоки на ужин, если хочу, и гуляю у моря до полуночи.
А что же они? Игорь через два месяца приполз в мессенджеры. Буквально. Прислал фото горы грязной посуды и заросшей пылью квартиры. Писал: «Мариша, я всё осознал, вернись, я буду тебе помогать». Помогать? В своем же доме? Я не ответила. Просто заблокировала.
Мама теперь обрывает телефоны моей дочери, жалуется на «дочь-иуду». Но дочь, к моему удивлению, вдруг встала на мою сторону. Видимо, сама устала тянуть на себе дедовы капризы и бабушкино давление, когда я исчезла как буфер. Теперь она работает на меня — помогает с версткой текстов и поиском заказчиков. Мы общаемся больше, чем за последние десять лет, но без надрыва и вечного «дай». Она наконец-то увидела во мне мать, а не прислугу.
Вчера я сидела на набережной. Пила кофе — горячий, горький, без сахара. Вдыхала запах соли и мокрой гальки вместо тех удушливых маминых ландышей. И вдруг поймала себя на мысли: мне не сорок восемь. Мне всего пять.
Я только учусь ходить сама, говорить «нет» без чувства вины и выбирать то, что нравится мне, а не «семье».
Я НЕ ПРОСТО УШЛА. Я ВЕРНУЛА СЕБЕ ПРАВО НА СОБСТВЕННУЮ ЖИЗНЬ.
Тот холодный ужас, который сковывал меня на юбилее, испарился. Оказалось, что стены, которые меня окружали все эти годы, были сделаны из гнилого картона. Стоило только толкнуть посильнее — и они рассыпались.
Игорь нашел себе какую-то женщину, говорят, сильно моложе, которая согласилась его обслуживать. Но, судя по слухам от общих знакомых, она уже через месяц вытрясла из него деньги на новую шубу и выставила его из дома. Теперь он звонит дочери и плачет в трубку: «Как же с мамой было спокойно...». А мне всё равно. Совсем. У меня больше нет для него чувств — ни злости, ни жалости. Пусто.
Я смотрю на закат над морем и чувствую, как внутри разливается тепло. Не то искусственное, от кухонной плиты, а настоящее. Живое. Справедливость — это не когда злодея бросают в кандалы. Это когда ты перестаешь быть его добровольным надзирателем и просто выходишь на свободу.
А вы когда в последний раз спрашивали себя, чего хотите именно ВЫ, а не ваш муж, мама или дети? И не пора ли вам тоже... купить свой билет?
Запах… прогорклый. Дешёвый, навязчивый. Потому что мама вечно говорила: «Это запах молодости». Молодости, а мне пятьдесят. И я здесь, на своей квартире, на своем юбилее, как будто гость. Невидимый гость.
Гости шумели, смеялись, ели, пили. Собрались, ну да. Словно не меня, словно просто так, без повода. А я? Я сидела в углу, у стены. Смотрела на их лица: на морщины, на улыбки. И думала: вот ведь полвека… Ничего. Вот что я хочу сказать. Пустота. Серая, как стены, как небо без солнца. Спина холодная, будто ледяной рукой провели по позвоночнику. Дышать трудно, воздух густой, не проходит в лёгкие, застревает где-то там. В груди комок, горло сухое, глаза пустые, без слёз. Апатия — вот имя этому чувству.
Моё имя — Тётка Тамара. Шумная, в цветастом платье, подошла. Её взгляд скользнул по мне, словно по мебели. «Мариночка! С юбилеем!» — звонкий голос, как разбитое стекло. Она протянула сверток.
— Мариночка! С юбилеем! — Тётка Тамара сунула сверток мне в руки. Будто подачка. А что там? Бумажка. Серая, скомканная. Ногти у неё чёрные, под лаком. Как земля. Бррр.— Спасибо, теть.Она улыбается. Глаза — щелки. Жирная такая, всегда была. Платье… цветастое. Летнее. А ей всё равно.— Ну что ты, Марин. Не кисни. Всё образуется. Мужиков ещё… море, — и подмигнула.Я молчу. А что сказать? Мужиков… море? Да кому я нужна-то? Вот такая, серая мышь.
Смеются опять. Вилки звенят. Этот жир… прогорклый запах.
Откуда эти салаты? Кто их вообще ел?
Я в бумажку смотрю. Разворачиваю. А там… цифры. Столбиком. Как будто… цены. Или… номера телефонов? Не пойму.
— Книгу-то посмотри, — Тетка опять. — Ведь ты это… Мать же… старалась. Для тебя. И ушла. К своим.
И то опять смех. Опять эти вилки.
Книгу? А, ну да. Поваренная. Мамина. Старая. Шершавая такая.
Да вот. Обложка. Вся в пятнах. Ну да.
Листаю. Холодец… Огурцы… Варенье из слив. А между… пусто. Страницы слиплись. От жира, наверное.
И вдруг… «Гусь по-деревенски».
Я, почему-то… вот на этой странице. И вижу… конверт. Вклеенный. Аккуратно так. Маленький. Белый. Ну да.
Зачем? Что там?
Тетка вдруг замолчала. Чашка… замерла. На полпути к губам. Смотрит. Но вот не на меня. В книгу. И то… Не может быть. Она знала?
— Что там? — спрашиваю. Голос дрожит. Ну вот же, дура. Спокойно!
Тетка молчит. Жует что-то. Губы — как у рыбы. Карп, блин. И смотрит. Тяжело так.
— Да открывай, чего уж там, — говорит. Будто… усталость. И в голосе… как. Или… страх? Наверное, показалось.
Этот… достаю. Конверт. Да вот. Бумага пожелтела. Тонкая. Как папиросная. Пахнет… Наверное, вот это там и лежала. Все эти годы.
Внутри… сложено вчетверо. Разворачиваю. Бумага хрустит. Боюсь порвать. А там… дарственная. На квартиру. В центре. На меня.
Я глазам не верю. Подпись… деда. Точно его. Да что… Я помню. Как сейчас помню. Он всегда вот это «Д» выписывал. С завитушкой.
Смотрю на тетку. Она… как будто окаменела. Лицо… синеет. Только пятна на. Будто чернила пролили.
— Это… что? — шепчу. Вот.
А внутри… злость. Вот только… кипит. Годы… нищеты. Годы унижений. Все… зря?
Встаю. И то… медленно так. Стул скрипит. А они все молчат. Как будто… ждут. Чего?
— Я сейчас, — говорю. И выхожу. Ну… в коридор. Там зеркало висит. Старое. Треснутое. Смотрю на себя. Ведь… Глаза… злые. Как у волчицы.
Возвращаюсь. В комнату. И то… Дарственную — в руки. И начинаю читать. Громко. Вот это… четко. Каждое слово. Чтобы слышали. Чтобы знали. «Я, такой-то… дарю… внучке… Марине… квартиру… по адресу… такому-то…»
Тишина. В вот только комнате… осязаемая. Как будто… воздух сгустился. И ждет. Чего-то ждет. А я… стою. И смотрю на них. На этих… родственников. На этих… лицемеров. И думаю: «А знаете что? Хватит».
Вот. Бумага. В руках. Тонкая. Пожелтела. Как будто… пыльная. Да что… Как. Пахнет. Чем-то… старым. Затхлым. Вот как из того шкафа. Но вот будто… из старого. Где всё лежало. Все эти годы.
Сложенная вчетверо. Разворачиваю. Да вот… хрустит. Боюсь порвать. А там… дарственная. И то… на квартиру. И то… в центре. На меня. Да что… Глазам не верю. Же… Подпись… деда. Точно его. Помню. Ну да. Как сейчас помню. Ведь… Он всегда вот это «Д» так выписывал. С завитушкой.
Смотрю на тетку. Вот только… Она… как будто окаменела. Вот это… Лицо… синеет. Вот это… Пятнами. Будто чернила пролили.
«Это… что?» — шепчет. Вот это. Но вот… А внутри… злость. Вот только. Вот… Кипит. Годы… нищеты. Годы унижений. Все… зря?
Встаю. Медленно. Стул скрипит. А они все молчат. Как будто… ждут. Чего?
— Я сейчас, — говорю. Да вот. И выхожу. В коридор. Там зеркало. Ведь… Старое. Треснутое. Смотрю на себя. Ведь… глаза… злые. Как у волчицы.
Тишина. В комнате… осязаемая. Воздух сгустился и ждет. Чего-то ждет.
А я стою и смотрю на них. На этих родственников. На этих лицемеров. И думаю: «А знаете? Хватит».
Муж тетки пыхтит, как паровоз. Глаза бегают по комнате, ищет. Что? Выход? Или оправдание.
Тетка сидит, сгорбившись, как будто ей холодно, несмотря на жар в комнате. Она смотрит на меня. Взгляд пустой, как будто стекло.
«Ну что, — говорю. — Наигрались?»
Тишина. Только скрип половицы, когда я подхожу к окну. Смотрю туда, во двор. Там дети играют в мяч, шумят, радуются.
— Квартира — моя, — голос холодный. — А ты… — на мужа смотрю. — Под вопросом.
Тетка дергается. Вот она, крыса. Сейчас полезет. Точно. Подрывается с места. Руки — ко мне. Цап! Хочет вырвать дарственную. Думала, отдам? Как бы не так.
— Это… мое! — рычит. — Мое!
Что мое? Квартира? Или жизнь? Которую они жрали, как пиявки. Нет. Хватит.
Хватаю ее за руки. Сильно. Смотрю в глаза. Вижу страх и злость. Ну да. Не получилось. Обломилось.
— Не трогай! — шиплю. — Не твое.
Муж тетки… гад… подлетает. Тоже хочет. Ага, сейчас. Разбежался. Отталкиваю его локтем в живот. Хрюкает. Сгибается. Хорошо.
— Марина! — верещит муж.
Что? А что я делаю? Защищаю себя. Свою жизнь. Которую вот они хотели отнять. Ведь хотела же, зараза? Квартиру присмотрела, пока я тут соплями умывалась, она уже делила ее мысленно.
— Уйдите! — кричу. — Вон отсюда!
Тетка пытается вырваться. Но я держу. Крепко. Смотрю в глаза. Вижу ненависть. Ну и что? Мне плевать.
— Это… моя квартира! — повторяю. — Моя! И я буду жить здесь. А вы… — показываю на дверь. — Вон!
Муж поднимается с пола, держится за живот. Смотрит зло, как зверь. Тоже мне, кормилец.
— Ты… пожалеешь! — цедит сквозь зубы. — Ты еще пожалеешь!
Плевать. Честно. Не боюсь. Почему? Сама не знаю. Может, потому что хватит? Надоело. Да и страшно уже не было. Просто злость. Вот та самая, животная, которая внутри кипит и требует действия.
— Да пошли вы… — говорю. — Оба.
И толкаю их к двери. Сильно. Они вылетают в коридор. Тетка спотыкается, чуть не падает. Муж подхватывает ее под руку. И они уходят. Дверь закрывается. Тихо.
И в этот момент я понимаю. Все. Конец. Это конец их власти надо мной. И начало моей жизни. Настоящей. Ведь так? Или только кажется?
Юрист… ухмыляется. Знает что-то, как будто. Может, и знает. Ну и пусть. Мне-то что? Бумаги подписаны. Квартира – моя. Точка.
Помню запах в кабинете. Странный. Как будто лаком для волос старым пахнет. И еще чем-то кислым.
Бррр. Уксус, что ли?
Выхожу на улицу. Холодно. А мне… все равно. Стою. Смотрю на небо. Серое такое. Как будто вот-вот заплачет. А я… нет. Не хочу. Хватит. Слезы свои выплакала.
Домой. А там… тишина. Звенящая. Как будто кто-то выключил звук. Вот это… непривычно. Но… хорошо. Как я любила тишину. А я… вечно ей мешала. Бегала, кричала.
На кухню захожу. Там… все по-старому. Клеенка липкая на столе. Чайник облезлый. Надо бы… выбросить все это. Но… пока не могу. Рука не поднимается.
Нахожу ее. Книгу эту. Старую. В шкафу пыльном. Обложка шершавая. Жирное пятно на форзаце. Откуда оно? Не помню.
Открываю. На той самой странице. Где стихи. Ее стихи. Про любовь. Про жизнь. Про… надежду.
Вырываю страницу. Аккуратно так. Чтобы не порвать.
Книгу… в мусор. Безжалостно. Хлоп! И все. Нет больше. А страницу… в карман. Ближе к сердцу. Пусть будет. На память.
Заказываю такси. «Бизнес». Впервые в жизни. Раньше… Жалко было денег. А сейчас… нет. Не жалко.
Называю адрес. Новый. Где… никто. Где… я начну все сначала.
Сижу. Жду. Смотрю в окно. На дождь. Он… все смывает. Пыль. Грязь. Боль. И мне… Очень. Как будто… я дома. Наконец-то.
Худшая невестка в мире. Прямо так, в лицо, перед всеми гостями на юбилее. Двенадцать лет я глотала это вместе с пересоленным супом и её бесконечными нравоучениями. Тамара Петровна поправляла жемчуг на дряблой шее, об обхват которой можно было сломать палку, и цедила: «Леночка у нас... специфическая. Ни хозяйства, ни породы. Игорек-то мой заслуживал большего, но что поделать — крест несем». И Игорь, мой законный муж, просто кивал. Молча жевал заливное, пряча глаза в тарелке.
В тот вечер я не заплакала. Знаете, бывает такая точка — дзынь! — и внутри что-то лопается, как перетянутая до предела струна. Я просто смотрела на жирное пятно на скатерти и поняла: всё. Спектакль окончен. Но как уйти, когда тебе сорок восемь, за спиной — пустота, а квартира записана на её «святую» матушку? Смогу ли я забрать то, что по праву моё, или так и сгнию в этой золоченой клетке с запахом прогорклого масла и чужого презрения?
Первый месяц после того юбилея я была тише воды. Даже тише, чем обычно. Тамара Петровна торжествовала. Она думала, что окончательно меня сломала, втоптала в паркет своими ортопедическими туфлями. Ха! Если бы она только знала, что под нашей кроватью, в старой пыльной коробке из-под обуви, я прячу не старые квитанции, а копии документов, которые её «гениальный» сыночек подписывал не глядя, пока я подсовывала их ему между сериями футбола.
К исходу третьего месяца я научилась спать по четыре часа. Днем — образцовая, забитая жена, которая моет полы и молчит, когда на неё орут. А вечером — фриланс, бесконечные звонки юристам, консультации, цифры, графики. Глаза горели, как у кошки в темном подвале. Игорь иногда ворчал: «Чего ты всё в ноутбуке рыщешь? Опять свои рецепты смотришь?». А я улыбалась. Мягко так, понимаете? Как улыбается человек, который точно знает дату своих похорон... или своего настоящего рождения.
Свекровь начала что-то подозревать, чуйка у неё была как у старой ищейки. Ходила по пятам, принюхивалась. В доме вечно пахло её дешевыми духами — ландыш, перемешанный с чем-то кислым, как будто уксус пролили и забыли вытереть. Бррр. Но я терпела. Каждую копейку — в дело. Каждый контакт — в записную книжку. Я строила свою маленькую империю прямо на обломках их заносчивости. Прямо-вот-так, по кирпичику, пока они обсуждали мою «бесполезность». Я переводила активы. Тихо. Без шума. Как мышь, которая за ночь подгрызает ножки королевского трона, чтобы утром он рухнул под тяжестью короны.
День Икс настал в четверг. Обычный такой серый день, небо как грязная тряпка. Тамара Петровна заплыла на кухню, когда я пила кофе.— Лена, почему в гостиной пыль на багетах? Совсем обленилась? Иди, убери сейчас же!— Я не встала. Даже голову не повернула в её сторону. Продолжала смотреть, как мерно звякает чайная ложка о край старой чашки.— Я кому сказала — иди! — её голос сорвался на противный визг.
И тут я медленно выложила на липкую клеенку папку. Синюю такую, холодную на ощупь.— Это что еще за макулатура? — она нацепила очки на кончик носа. Я видела, как её пальцы, унизанные дешевым дутым золотом, начали дрожать. Сначала чуть-чуть, а потом — ходуном заходили. Лицо её из красного стало белым. Нет, даже не белым — серым, как несвежий творог. Рот открылся, а слов нет. Только хрип какой-то, как у сломанного радио.
— Квартира переоформлена на меня, Тамара Петровна. По дарственной от Игоря. И фирма его — теперь тоже юридически моя. Помните ту доверенность, которую он подписал в прошлом марте? Ну, ту самую...— Она рухнула на стул. Скрип старой половицы под её тяжелым шагом прозвучал в тишине как выстрел в упор. Игорь вбежал на кухню, что-то мямлил, глаза бегали, как у пойманной крысы... Жалкое зрелище, честное слово. Я смотрела на них и не чувствовала ни злости, ни радости. Просто пустота. И этот едкий запах её лака для волос, которым она заливала свой начес каждое утро. Это был триумф. Чистый, ледяной, как водка из морозилки.
Юрист этот... помню его, фамилия еще такая странная, на «-ко» заканчивается. Он сидел в своем кабинете, где пахло старой бумагой и тем самым кислым уксусом, и ухмылялся. Знал он что-то или просто работа у него такая — гадости людям делать — мне тогда было всё равно. Бумаги были подписаны. Печать шлепнула — хлоп! — и всё. Точка. Квартира — моя. Юридически, фактически, по всем законам этой чертовой жизни.
Выхожу на улицу. Холодно, блин, пробирает до костей. Ветер в лицо, а мне... знаете, вообще фиолетово. Стою, смотрю на небо. Серое оно, тяжелое, как будто сейчас разревется вместе со мной. А я — нет. Не хочу. Хватит. Все свои слезы я в ту липкую клеенку на кухне выплакала за двенадцать лет унижений.
Домой приехала — а там тишина. Звенящая такая, аж в ушах колет. Как будто кто-то во всем мире звук выключил. Непривычно? Да. Но, боже мой, как же это хорошо! Помню, мать моя покойная вечно тишину любила, всё просила: «Леночка, потише».
А я бегала, орала, мешала ей... Сейчас вот только поняла её.
Захожу на кухню. Клеенка эта дурацкая, чайник облезлый со свистком... Надо бы всё это на помойку вынести. Прямо завтра, с первым лучом солнца. А пока... лезу в шкаф. Пыльно там, жуть, паутина по углам. Нахожу книгу. Старую, с жирным пятном на форзаце — откуда оно там взялось, убейте, не помню. Обложка шершавая, пальцы помнят каждую царапину на картоне.
Открываю на той самой странице, где закладка была. Стихи её. Про надежду, про жизнь, про то, что за зимой всегда весна... ну, вы понимаете. Вырываю страницу. Аккуратно так, чтобы не дай бог не повредить бумагу. А саму книгу — в мусорное ведро. Безжалостно. Хлоп крышкой! И всё. Прошлого нет. Страницу — в карман пальто, поближе к сердцу. Пусть греет.
Заказываю такси. Нажимаю кнопку «Бизнес». Впервые в жизни, представляете? Раньше-то всё на «экономе» кроила, каждую копейку на проезд откладывала, чтобы свекрови на подарок к празднику хватило. А сейчас — нет. Не жалко. Называю новый адрес. Туда, в новый офис, где меня никто не знает как «ту самую непутевую Ленку». Где я — это просто я. Елена Викторовна.
Прошло восемь месяцев. Моя компания генерирует пятьсот тысяч в месяц. Чистыми, на карту, без дураков. Вчера Тамара Петровна звонила. Плакала в трубку, захлебывалась. Просила работу для Игоря. Сын-то её совсем сдал, запил, из квартиры, которую они сняли, их вот-вот попрут. Знаете, что я ей ответила? Я помогу. Обязательно помогу. Я ведь не зверь какой. Но только на МОИХ условиях. Пусть теперь её Игорек полы моет в моем офисе и багеты от пыли протирает. Посмотрим, как он тогда запоет под моим присмотром.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И ЗНАЕТЕ, ЧТО САМОЕ ПРИЯТНОЕ? ОНИ ТЕПЕРЬ САМИ ПРИПОЛЗЛИ НА КОЛЕНЯХ К ТОЙ, КОГО ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ СЧИТАЛИ ПУСТЫМ МЕСТОМ.
А вы бы смогли так — вырвать страницу из прошлого, сжечь мосты и заставить своих палачей работать на ваше благо?
