Глухая, беспросветная ночь сомкнулась над Белкой, но это была не та ночь, в которой она лежала на диване в квартире капитана. Это было нечто иное — живое, дышащее, враждебное.
Она стояла посреди бескрайней ледяной пустыни. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался только снег — не белый и чистый, а грязно-серый, перемешанный с пеплом. Небо над головой было черным, без единой звезды, но при этом каким-то образом светящимся изнутри болезненным, зеленоватым светом. Ветер выл так, что закладывало уши, и в этом вое ей слышались голоса — тонкие, детские, зовущие на помощь.
— Мама... мама, где ты?..
Белка рванулась на звук, но ноги — лапы — увязали в снегу по самое брюхо. Каждый шаг давался с чудовищным трудом, будто кто-то налил ей в жилы свинец. Она кричала в ответ, но из горла вырывался только беззвучный хрип.
— Я здесь! Я иду! Держитесь!
Пустыня кончилась внезапно. Теперь она стояла в коридоре — длинном, бесконечном, с дверями по обе стороны. Двери были разные: одни — обычные, деревянные, как в ее ленинской квартире, другие — тяжелые, металлические, с герметичными затворами, как на космической станции. За каждой дверью слышались звуки. Плач. Скулеж. Тоненькие, жалобные голоса.
— Мама... мама... мы здесь... открой...
Она бросалась от двери к двери, дергала ручки, била лапами, но все было заперто. Замки щелкали, отказываясь открываться. Коридор удлинялся, двери множились, а голоса становились все громче, все отчаяннее.
— Мы не можем открыть! Мы не можем выйти! Здесь темно! Здесь холодно!
Внезапно одна из дверей распахнулась сама. Белка влетела внутрь и оказалась... в своей собственной квартире в Ленинске. Все было на своих местах: знакомый коридор, вешалка с куртками, обувная полка. Но что-то было не так. Стены покрывал толстый слой инея. Изо рта шел пар. В углах громоздились сугробы.
— Бублик? Рекс? Дина? — позвала она, чувствуя, как сердце проваливается в ледяную пропасть.
Тишина. Только ветер воет в разбитом окне, которого раньше не было.
Она прошла в детскую. Там стояли три маленьких матрасика, но на них никого не было. Матрасы были покрыты льдом. А на стене, прямо над ними, кто-то нацарапал когтями: "МЫ ЖДАЛИ. ТЫ НЕ ПРИШЛА".
Белка закричала — и провалилась в другую реальность.
---
Стрелка тоже видела сон. Но ее сон был другим.
Она стояла на краю огромного, бескрайнего поля, заросшего дикой, выше человеческого роста травой. Трава шелестела и шептала, и в этом шепоте угадывались имена, даты, обрывки фраз. Небо над полем было неестественно ярким, синим, как нарисованным, и по нему плыли облака, складывающиеся в лица.
— Пушинка... — позвала Стрелка. — Доченька...
Из травы вышел великан. Он был ростом с пятиэтажный дом, одет в рваную хламиду, а лицо его было скрыто капюшоном. В руке он держал огромный меч, лезвие которого светилось тусклым, мертвенным светом.
— Ты ищешь свою дочь? — спросил великан. Голос его звучал как раскаты грома. — Она ушла. Она в стране великанов. Ты никогда не найдешь ее.
Из травы вышли другие великаны. Они окружили Стрелку плотным кольцом, нависая над ней, как скалы. Их лица были безликими, как у манекенов, но каждый держал в руках по маленькой клетке. В клетках метались крошечные, пушистые комочки, и оттуда доносился тоненький, жалобный писк.
— Выбирай, — прогремел первый великан. — Только одна из них твоя дочь. Угадаешь — отпустим. Нет — останешься здесь навсегда.
Стрелка бросилась к клеткам, вглядываясь в мелькающие мордочки. Они все были похожи — маленькие, пушистые, испуганные. Она не знала, какая из них ее. Она никогда не видела свою дочь.
— Я не знаю! — закричала она. — Я не знаю, какая она!
Великаны засмеялись — страшным, грохочущим смехом, от которого земля задрожала под ногами.
— Тогда ты останешься здесь навсегда! И она тоже!
Они начали смыкать кольцо. Клетки с визгом поднимались в воздух, растворяясь в синем небе. Стрелка попыталась бежать, но ноги не слушались. Трава опутывала лапы, тянула вниз, в какую-то темную, вязкую жижу.
— Пушинка! — закричала она, проваливаясь в эту жижу с головой.
---
Белка проснулась от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, легкие разрывались от нехватки воздуха. Она села на диване и тут же почувствовала холод и влажность. Одеяло, на котором она лежала, было мокрым. Диван под ней — мокрым. Ее шерсть на животе и лапах — мокрой и липкой.
Она описалась. Во сне. От ужаса.
Рядом раздался такой же крик — глухой, сдавленный, полный животного страха. Стрелка тоже села на своем диване, дико озираясь по сторонам, и Белка увидела то же самое — мокрое пятно расползалось под ней по ткани.
Они встретились взглядами. В этом взгляде было все: стыд, ужас, облегчение от того, что они не одни, и новый приступ паники от осознания того, что сейчас будет.
— Что... что это было? — прохрипела Белка, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Я никогда... никогда в жизни...
— Я тоже, — голос Стрелки дрожал. — Мне снилась Пушинка. И великаны. Они забрали ее. Я не могла... не могла найти...
Из спальни послышался топот, и в дверях гостиной появился капитан Иванов. Он был в трусах и майке, взлохмаченный, с заспанным лицом, но в руке — профессиональная привычка — сжимал табельный пистолет. Увидев открывшуюся картину, он сначала замер, потом медленно опустил оружие и провел свободной рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение.
Две собаки, сидящие на мокрых диванах. Запах мочи в комнате. Их расширенные от ужаса глаза. И тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием.
Капитан медленно положил пистолет на тумбочку в прихожей, вернулся в комнату и тяжело опустился в кресло.
— Рассказывайте, — коротко сказал он. Голос его был хриплым со сна, но в нем не было ни насмешки, ни осуждения. Только усталое понимание.
Белка попыталась говорить, но из горла вырвался только всхлип. Она закрыла морду лапами, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с остатками ужаса.
— Кошмары, — сказала вместо нее Стрелка. Ее голос звучал ровнее, но дрожь все еще пробивалась. — Жуткие кошмары. Мне снилась Пушинка. Ее забрали великаны. Я не могла ее найти. Я не знаю, как она выглядит. Я никогда ее не видела.
Капитан перевел взгляд на Белку. Та, не открывая морды, глухо произнесла:
— А мне снились щенки. Они замерзли. Они написали на стене, что я не пришла. Я не могла открыть двери. Их было так много...
Она разрыдалась — навзрыд, по-человечески, уткнувшись лапами в мокрое одеяло. Стрелка, превозмогая собственную дрожь, подползла к ней, обняла за плечи, прижалась мокрой щекой к мокрой шерсти.
Капитан сидел молча, давая им выплакаться. Потом встал, прошел на кухню, включил чайник. Вернулся с тремя кружками, поставил на журнальный столик.
— Это просто кошмары, — сказал он, садясь обратно. Голос его был мягче, чем обычно. — Страшные, жуткие, но всего лишь кошмары. Нервное истощение, стресс, ожидание. Организм не выдерживает. С каждым бывает. Даже с людьми.
Он помолчал, глядя на них.
— Ваши щенки живы, Белка. Гришин едет к ним. Он уже в Астане, сейчас пересаживается на поезд. Утром будет в Ленинске. Он позвонит, как только что-то узнает.
Белка подняла на него заплаканные глаза. В них все еще стоял ужас, но сквозь него пробивался слабый луч надежды.
— Правда? — прошептала она.
— Правда. Я только что с ним связывался, пока вы спали. Он доехал нормально, документы в порядке. Все будет хорошо.
Он протянул ей кружку с чаем. Белка взяла ее дрожащими лапами, прижала к груди, греясь.
В этот момент на тумбочке завибрировал телефон капитана. Он взглянул на экран, удивленно поднял бровь.
— Почта России? — пробормотал он. — Странно...
Он взял трубку. Слушал, кивая, лицо его становилось все более сосредоточенным. Потом сказал:
— Да, я понял. Принято. Спасибо.
Положил трубку и посмотрел на Белку. Та замерла, боясь дышать.
— Письмо, — сказал капитан. — От ваших щенков. Пришло на почту, вам адресовано. Они ответили.
Белка выронила кружку. Та с грохотом покатилась по полу, расплескивая чай. Белка не замечала. Она смотрела на капитана расширенными глазами, и по морде снова потекли слезы — теперь уже другие.
— Они... они ответили? Они живы? Они получили мое письмо?
— Получили и ответили, — подтвердил капитан. — Завтра сможем забрать.
Стрелка, все еще обнимавшая Белку за плечи, вдруг чихнула. Громко, раскатисто, на всю комнату. Потом еще раз. И еще. Белка, оторвавшись от нее, тоже начала чихать — сначала тихо, потом все сильнее. К чиханию добавился кашель — сухой, надсадный, сотрясающий все тело.
Капитан смотрел на них с растущей тревогой.
— Вы чего это? — спросил он, подходя ближе. — Простыли?
— Не знаю, — прохрипела Белка между приступами кашля. — Горло... дерет... в носу...
— Температура, — коротко сказала Стрелка, прикладывая лапу ко лбу Белки, потом к своему. — У меня тоже горячий.
Капитан выругался сквозь зубы.
— Только этого не хватало. Ладно, сидите. Я вызову врача.
Он ушел в спальню за телефоном. Белка и Стрелка остались сидеть на мокрых диванах, сотрясаемые приступами чихания и кашля, но в глазах у обеих, несмотря на болезнь, теплилось что-то новое — надежда. Письмо от щенков. Они ответили. Они живы.
Врач приехал через час. Это был пожилой мужчина в очках, с чемоданчиком и усталым, но доброжелательным лицом. Увидев пациентов, он на мгновение замер, но профессиональная выдержка взяла верх.
— Необычно, — только и сказал он, доставая стетоскоп. — Ну, давайте смотреть.
Он слушал их сердце и легкие, заглядывал в уши и горло, мерил температуру — у обеих было под 38. Белка и Стрелка сидели смирно, как на медкомиссии перед полетом, только изредка сотрясаясь от кашля.
— ОРВИ, — заключил врач. — Вирусная инфекция. Ничего страшного, обычная простуда. Видимо, переохладились где-то. Может, когда ту коробку искали вчера? Ветер, снег...
Капитан, стоявший рядом, кивнул.
— Может быть. Лечение какое?
— Обильное питье, жаропонижающее при высокой температуре, покой. Через три-четыре дня пройдет. — Врач достал рецепты, выписал лекарства. — В аптеке все есть.
Он ушел, оставив после себя запах медикаментов и легкое удивление на лице.
День тянулся медленно. Белка и Стрелка, укутанные в одеяла, пили теплый чай с медом, принимали лекарства и периодически проваливались в тревожный, поверхностный сон. Кашель и чихание не отпускали, но температура немного спала. Капитан хлопотал вокруг них, как наседка, — то чай подносил, то одеяла поправлял, то просто сидел рядом, читая что-то в телефоне.
Вечером, около одиннадцати, они уже задремали, когда резкая трель телефона разорвала тишину. Капитан вздрогнул, схватил аппарат. Номер был незнакомый, но определился как консульство.
— Иванов, — коротко ответил он.
Слушал долго. Лицо его менялось — от удивления к изумлению, от изумления к чему-то, похожему на шок. Он даже сел на стул, видимо, ноги перестали держать.
— Понял, — сказал он наконец. — Спасибо. Я передам. Обязательно.
Положил трубку и уставился на спящих собак. Те, разбуженные звонком, уже приподнимались, чихая и кашляя, глядя на него встревоженными глазами.
— Что случилось? — спросила Стрелка, чувствуя, что новость касается ее.
Капитан медленно перевел на нее взгляд. Во взгляде этом было что-то странное — смесь неверия, радости и полного офигения.
— Стрела Сириусовна... — начал он и запнулся. — Только что звонили из консульства. По каналам МВД пришла информация. Ваша дочь... Пушинка. Она нашлась.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже кашель прекратился. Стрелка смотрела на капитана, не мигая, боясь пошевелиться, боясь, что ослышалась.
— Что? — прошептала она.
— Она жива, — продолжал капитан. — Она сейчас в Турции. Проходила чекап — медицинское обследование, там это принято. Что-то смутило врачей, они вызвали полицию. По документам, по базе данных, всплыла связь с вами. Консульство подтвердило личность. Это она. Ваша дочь.
Стрелка сидела, не двигаясь. По ее морде текли слезы — тихо, беззвучно, не замечаемые ею самой. Белка, забыв о собственной болезни, подползла к подруге, обняла, прижалась.
— Ты слышишь? — шептала она. — Она жива. Твоя Пушинка жива. Она нашлась.
Стрелка открыла рот, чтобы что-то сказать, и вдруг из глаз ее хлынул новый поток слез, смешанный с кашлем и чиханием. Она плакала и смеялась одновременно, и в этом звуке было все — годы разлуки, боль неизвестности, и внезапная, оглушительная радость.
Белка, обнимая подругу, вдруг почувствовала знакомое тепло и влажность. Она посмотрела вниз. Под ними, на диване, расплывалось мокрое пятно. Стрелка, в аффекте от новости, не заметила, как описалась. Белка вдруг поняла, что и сама сделала то же самое — от радости, от облегчения, от всего сразу.
Она подняла глаза на капитана. Тот стоял посреди комнаты, глядя на эту картину: две мокрые собаки, рыдающие в обнимку на мокром диване, с температурой, кашлем и чиханием. На лице его медленно проступило выражение полной, абсолютной капитуляции перед абсурдностью происходящего.
Он медленно поднял ладонь и со всего размаху хлопнул себя по лицу. Звук пощечины прозвучал в комнате громко и отчетливо. Потом он опустил руку, покачал головой и тихо, почти беззвучно, произнес:
— Это... это просто пиздец. Я даже не знаю, что еще сказать. Пиздец.
Он сел в кресло, закрыл глаза и несколько минут сидел неподвижно, переваривая информацию. Потом открыл глаза и посмотрел на них.
— Ладно, — сказал он, и в голосе его прозвучала обреченная решимость. — Значит, так. Ваша дочь жива, Стрелка. Она в Турции. Консульство уже работает над документами. Свяжутся с вами завтра. А сейчас — вы обе в мокром, с температурой, и диван в... ну, вы поняли. Идите в душ, мойтесь. Я пока постелю чистое. Всем нам нужно поспать. Завтра будет новый день, и завтра мы будем разбираться дальше.
Белка и Стрелка, все еще рыдающие, но уже не от ужаса, а от радости, кивнули и, поддерживая друг друга, пошли в ванную. Капитан остался в гостиной, глядя на разгром, учиненный двумя космонавтами за одну ночь.
— Ну и служба, — пробормотал он, принимаясь за уборку. — Ну и служба...
Через час, чистые, сухие, переодетые в новые толстовки, Белка и Стрелка сидели на кухне и пили чай. Кашель и чихание немного утихли. Стрелка то и дело всхлипывала, но уже не от горя.
— Я не верю, — повторяла она. — Неужели это правда? Она жива?
— Правда, — твердо сказала Белка. — Ты слышала. Консульство подтвердило. Твоя дочь жива. И теперь мы знаем, где она.
— Но как? Как она оказалась в Турции? Почему там?
— Неважно, — Белка положила лапу на лапу подруги. — Главное, что она нашлась. Остальное выясним.
Стрелка кивнула, утирая слезы. Капитан, зашедший на кухню с новой порцией чая, увидел их и невольно улыбнулся.
— Смотрю, полегчало?
— Немного, — ответила Белка. — Спасибо вам за все. За то, что вы с нами.
— Спасибо потом скажете, — отмахнулся капитан. — А сейчас — давайте-ка развлекаться. У меня тут есть приставка. Геймпад. Компьютерные игры. Хотите попробовать?
Белка и Стрелка переглянулись. Компьютерные игры? После такого дня? Это казалось нелепым, но... почему бы и нет?
— А что за игра? — спросила Стрелка, уже заинтересованно.
— Да всякое есть. Гонки, стрелялки, стратегии. Выбирайте.
Они перешли в гостиную, где капитан подключил приставку к большому телевизору. Геймпады оказались непривычными для лап — слишком много кнопок, слишком сложно. Но они быстро освоились. Первые попытки были неуклюжими — машина в гонках постоянно врезалась в стены, персонаж в стрелялке падал с обрывов. Но потом появился азарт.
Стрелка, забыв о болезни и новостях, с упоением давила на кнопки, управляя виртуальной машиной. Белка хохотала, когда ее персонаж в очередной раз взорвался от неудачного прыжка. Капитан сидел рядом, подсказывал, смеялся вместе с ними.
В какой-то момент Стрелка вдруг остановилась, положила геймпад и посмотрела на Белку.
— Спасибо, — сказала она просто. — За то, что ты рядом.
Белка улыбнулась.
— Всегда рядом. Мы же команда.
Они обнялись — на этот раз без слез, без страха, просто тепло, по-настоящему. Капитан деликатно отвернулся к телевизору, делая вид, что очень занят игрой.
Играли они до глубокой ночи. Кашель и чихание напоминали о себе, но уже не так сильно. Лекарства действовали. Новости грели душу. И когда, наконец, глаза начали слипаться, они убрали геймпады и разошлись по своим диванам.
— Спокойной ночи, — сказал капитан, выключая свет.
— Спокойной, — ответили они хором.
Белка лежала в темноте, слушая, как за стеной тихо посапывает капитан, а на соседнем диване ровно дышит Стрелка. Ночной кошмар остался позади. Впереди был новый день, полный неизвестности, но теперь уже с надеждой. Настоящей, осязаемой, живой.
Она закрыла глаза. На этот раз сон пришел быстро и был спокойным. Никаких пустынь, никаких запертых дверей. Только тепло и тишина.