— Ну, как тебе? Скажи, вещь? — Игорь с грохотом водрузил на обеденный стол черный глянцевый шлем. Визор хищно блеснул в желтоватом свете кухонной люстры, отражая искаженное, побелевшее лицо Лены. Предмет выглядел на их потертой клеенке чужеродным космическим телом, приземлившимся посреди тарелок с недоеденным ужином.
Лена замерла с мокрой губкой в руке. Вода из крана продолжала течь, разбиваясь о гору немытой посуды, но этот шум внезапно отошел на второй план. В ушах нарастал тонкий, противный звон. Она медленно перевела взгляд с черного пластика на мужа. Игорю было сорок, но сейчас, в расстегнутой кожаной куртке, которая была ему явно тесновата в плечах, и с горящими, лихорадочными глазами, он напоминал подростка, стащившего у родителей кредитку.
— Ты взял его у кого-то погонять? — голос Лены прозвучал глухо, словно через слой ваты. Она очень надеялась, что это просто чья-то дурацкая шутка. Что сейчас он скажет: «Да это Сереги с третьего подъезда, просто зашел похвастаться».
— Погонять? Ленка, ты смеешься? — Игорь хохотнул, и этот смех был слишком громким, слишком нервным. Он схватил шлем, подбросил его в воздух и ловко поймал, любуясь игрой света на лаке. — Я что, пацан, чтобы чужое донашивать? Это мое. И то, что стоит внизу у подъезда — тоже мое. Сто тридцать лошадей, Лена! Сотня за три секунды! Это не транспорт, это телепорт в другую реальность. Ты бы слышала этот звук... Как будто сам дьявол полощет горло битым стеклом!
Лена выключила воду. Тишина на кухне стала вязкой и тяжелой. Она вытерла руки о полотенце, аккуратно, палец за пальцем, словно это было самым важным делом в мире. Ей нужно было время. Время, чтобы вдохнуть и не упасть прямо здесь, на линолеум, который они планировали заменить этой осенью.
— Внизу? — переспросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Ты купил мотоцикл? Спортивный мотоцикл?
— Спортбайк, — поправил он ее с важностью эксперта, который пять минут назад прочитал брошюру. — «Кавасаки». Зеленый, ядовитый, как моя жизнь до этого дня. Я когда сел на него в салоне, понял — всё, мое. Это статус, понимаешь? Мужик в сорок лет не должен ездить на кредитном «Солярисе» и толкаться в пробках с дачниками. Мне нужно чувствовать ветер, нужно чувствовать, что я живой!
Игорь начал расхаживать по тесной кухне, задевая локтями холодильник и полки. Его распирало от адреналина и собственной значимости. Он не замечал, что жена стоит, прислонившись спиной к раковине, и смотрит на него не с восхищением, а с ужасом, с каким смотрят на человека, у которого внезапно отказали тормоза на ледяной трассе.
— Игорь, — она произнесла его имя очень тихо, но в тоне было что-то такое, от чего он на секунду замолчал. — Откуда деньги?
Он замялся. Эйфория чуть померкла, уступив место настороженности нашкодившего школьника. Он отвел глаза, сделал вид, что очень заинтересован магнитом на холодильнике, который привезли друзья из Турции.
— Ну... какая разница? — буркнул он, дергая плечом. — Деньги — это ресурс. Они должны работать на нас, приносить эмоции. Мы живем один раз, Лен. Нельзя все время откладывать жизнь на потом. Я устал быть правильным, устал считать копейки и думать о завтрашнем дне. Я хотел сделать себе подарок. Я заслужил! Я пашу на этой проклятой работе пять дней в неделю!
— Откуда. Деньги. — Лена чеканила слова, не повышая голоса. Она уже знала ответ. Она почувствовала его в ту секунду, когда увидела шлем. Но ей нужно было услышать это от него.
Игорь резко развернулся к ней, и в его лице появилась агрессивная защита. Так смотрят люди, которые знают, что виноваты, но решают напасть первыми, чтобы не чувствовать стыда.
— С накопительного! — выплюнул он. — Да, я снял их сегодня утром. Все до копейки. И еще занял немного у Витька на экипировку, потому что хороший "комбез" стоит как крыло от самолета. Но это безопасность, Лена! На этом экономить нельзя.
Земля ушла из-под ног. Лена медленно опустилась на табуретку, потому что ноги перестали держать. Полмиллиона. Два года они откладывали эти деньги. Два года она отказывала себе в новом пальто, в нормальной косметике, в отпуске на море. Игорь ходил в старых джинсах, они экономили на продуктах, покупая всё по акциям. Каждая тысяча рублей отправлялась на этот счет. «Детский фонд» — так они его называли в шутку, хотя шуткой там и не пахло.
— Мы копили на ремонт в маленькой комнате, — прошептала она, глядя в одну точку на стене. — Мы выбирали обои. Мы смотрели кроватку. Ту самую, из натурального бука, с маятником. Мы записаны к репродуктологу на следующей неделе, Игорь. Это платный прием. Анализы платные. Ты... ты всё спустил на игрушку?
— Не смей называть это игрушкой! — взвился Игорь. Его лицо пошло красными пятнами. — Это свобода! Ты не понимаешь? Я задыхаюсь в этом болоте! Работа — дом, дом — работа. А теперь еще эти твои разговоры про пеленки, про врачей... Ты превратила нашу жизнь в бухгалтерию! «Игорь, отложи», «Игорь, не трать», «Игорь, нам нужна коляска». А мне, может быть, нужно почувствовать себя мужиком, а не банкоматом для будущего спиногрыза!
Он схватил шлем со стола и прижал его к груди, как святыню.
— Кроватка... Да на кой черт она нужна за такие деньги? Ребенок может и в обычной поспать, деревянной, советской. А вот байк... Ты просто не видела, как на меня смотрели парни на светофоре, когда я гнал сюда. С завистью, Лена! С уважением! Я впервые за десять лет почувствовал, что я — альфа, а не офисный планктон.
Лена подняла на него глаза. В них больше не было ни любви, ни тепла. Только холодное, сканирующее презрение. Она видела перед собой не мужа, с которым прожила семь лет, а чужого, постаревшего мальчика, который решил поиграть в крутого парня за счет её будущего.
— Ты отменил ребенка, Игорь, — сказала она. — Ты не просто потратил деньги. Ты решил, что твоя возможность пускать пыль в глаза на светофоре важнее, чем наш ребенок. Важнее, чем я.
— Ой, только не надо драмы! — он махнул рукой, снова заводясь. — Никого я не отменял. Заработаем еще! Время есть. Подумаешь, отложим на год-другой. Что изменится? Зато у нас теперь есть техника! Мы можем вместе кататься по выходным. Представь: ты сзади, обнимаешь меня, ветер в лицо... Это же романтика! Я для нас старался, чтобы нашу тухлую жизнь расшевелить!
Он искренне верил в то, что говорил. И это было самым страшным. Он не видел проблемы. Для него кража их общего будущего была «инвестицией в эмоции». Лена посмотрела на свои руки, огрубевшие от дешевых моющих средств, потом на блестящий, идеальный шлем. Контраст был настолько разительным, что вызывал тошноту.
— Ты купил себе смерть, — тихо сказала она. — А заплатил за неё жизнью, которая еще даже не началась.
— Смерть? Нет, Лена, это жизнь! Настоящая, пульсирующая жизнь, о которой ты забыла в погоне за скидками на подгузники! — Игорь схватил стул, развернул его спинкой вперед и оседлал, словно это был его новый железный конь. Кожаная куртка скрипнула, и этот звук в тишине маленькой кухни прозвучал как издевка над уютным бытом, который Лена старательно строила годами.
Он смотрел на неё с вызовом, его глаза блестели шальным огнем человека, который только что прыгнул с парашютом и еще не понял, раскрылся ли купол. Ему казалось, что он герой, бунтарь, сломавший систему. А Лена видела перед собой испуганного мужчину средних лет, который пытается убежать от реальности на двух колесах.
— О какой жизни ты говоришь? — Лена скрестила руки на груди, чувствуя, как ногти впиваются в кожу через ткань домашней кофты. — О той, где мы едим гречку без мяса, чтобы через месяц пойти к врачу? Или о той, где мы планировали расширяться, потому что в этой "двушке" с твоим храпом и так тесно? Ты понимаешь, что ты сделал, Игорь? Ты не просто купил вещь. Ты обнулил нас.
— Да я спас нас! — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Ты посмотри на Димку! Ему тридцать восемь, а выглядит на пятьдесят. Весь серый, глаза потухшие, только и разговоров, что о соплях, кружках и ипотеке. Я не хочу так, Лена! Я не хочу превращаться в унылое говно, которое живет ради того, чтобы выплатить кредит и сдохнуть! Ребенок — это крест. Это конец. Как только он появится, меня не станет. Будет только «папа», «дай», «купи», «отвези». А где буду я? Где будет Игорь, который когда-то играл в группе и мечтал объехать мир?
Лена слушала этот поток сознания и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не громко, без агонии, просто тихо гаснет, как лампочка, у которой перегорела вольфрамовая нить. Она смотрела на мужа и впервые за семь лет видела его настоящего. Не того надежного парня, за которого выходила замуж, а эгоиста, до дрожи боящегося ответственности.
— Значит, ты считаешь нашего будущего ребенка «концом»? — её голос стал пугающе ровным. — Ты все эти месяцы врал мне в лицо? Кивал, когда я показывала тебе результаты УЗИ, выбирал имена, обсуждал цвет стен в детской... Ты просто ждал момента, чтобы сорваться?
— Я не врал! — Игорь вскочил, начав нервно расхаживать по кухне, его ботинки оставляли грязные следы на чистом полу. — Я пытался себя заставить! Пытался смириться с тем, что скоро на меня наденут хомут. Но сегодня, когда я увидел этот байк... Лена, ты не понимаешь. Это статус. Это мужская энергия. Когда ты верхом на звере, который разгоняется до сотни за три секунды, ты чувствуешь власть. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня с восхищением, а не как на удобный диван!
Он подошел к ней вплотную, от него пахло дешевым кофе из автомата и резким запахом новой, химической кожи.
— Я сделал это для нас, — продолжал он, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Чтобы я был бодрым, чтобы у меня горел глаз! А ребенок... Ну, подождет твой ребенок. Мы же не старые. Сейчас медицина ого-го. Родим в сорок пять, какая разница? Зато сейчас мы поживем! Я буду катать тебя по ночному городу, мы будем свободны!
Лена отшатнулась от него, как от прокаженного. Его слова о «статусе» и «свободе» звучали настолько жалко на фоне их обшарпанных обоев и старого холодильника, что ей стало физически дурно. Он украл их безопасность, их мечту, их стабильность ради того, чтобы казаться крутым перед незнакомцами на светофоре.
— Ты называешь это статусом? — тихо спросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Статус — это когда мужчина отвечает за свои слова. Статус — это когда семья за ним как за каменной стеной. А ты... Ты просто великовозрастный балбес, который спустил семейный бюджет на блестящую погремушку, потому что испугался, что ему придется менять памперсы.
Игорь побагровел. Его уязвленное самолюбие, раздутое покупкой мотоцикла, требовало выхода.
— Заткнись! — крикнул он. — Ты просто завидуешь! Ты клуша, Лена! Тебе бы только гнездо вить и кудахтать! Ты хочешь запереть меня в четырех стенах, сделать из меня домашнего раба! Но я мужик! Мне нужно пространство! Мне нужно уважение! А не твои вечные «мы копим», «мы планируем». Скучно с тобой, понимаешь? Смертельно скучно!
Эти слова стали последней каплей. Чаша терпения, которую Лена бережно несла все эти годы, оправдывая его инфантильность «творческой натурой» и «поиском себя», разбилась вдребезги. Ярость, горячая и ослепляющая, поднялась с самого дна души.
— Скучно?! — закричала она, и голос её сорвался на визг, от которого Игорь вздрогнул и попятился. — Тебе скучно, потому что я тащу на себе весь быт, пока ты ищешь себя? Тебе скучно, потому что я считаю каждую копейку, чтобы ты мог жрать нормальное мясо, а не сосиски из бумаги?
Она схватила со стола тот самый шлем. Он был тяжелым, гладким и ненавистным. Игорю показалось, что она сейчас швырнет его в стену, и он дернулся вперед, защищая свою прелесть, но Лена с отвращением сунула шлем ему в руки.
— Мы откладывали эти деньги на детскую кроватку и ремонт в детской, а ты купил себе спортивный мотоцикл! Тебе сорок лет, а ты ведешь себя как подросток! Я поняла, что у меня уже есть капризный ребенок — это ты! Я не собираюсь нянчить взрослого мужика! Прощай! — кричала жена на мужа, и в этом крике была не истерика, а окончательный приговор.
Игорь стоял, прижимая к себе шлем, и глупо хлопал глазами. Он ожидал слез, упреков, ну, может быть, скандала на вечер, после которого они бы помирились в постели. Но он не ожидал этого страшного слова «прощай», сказанного с такой ледяной решимостью.
— Да ладно тебе, Лен... — пробормотал он, пытаясь выдавить из себя снисходительную улыбку, которая вышла кривой и жалкой. — Ну, погорячилась и хватит. Какой «прощай»? Из-за железки? Ты же любишь меня. Куда ты денешься?
Лена посмотрела на него так, словно видела пустое место. В её взгляде больше не было ни капли тепла, которое грело его все эти годы. Там была только выжженная пустыня.
— Я не горячусь, Игорь, — сказала она уже тише, но от этого тона у него по спине пробежал мороз. — Я просто прозрела. Я хотела родить ребенка от мужчины, а жила с паразитом, который сосет из меня жизнь. И сегодня этот паразит обожрался и лопнул.
Она развернулась и пошла в спальню. Не бежала, не хлопала дверями. Она шла уверенным шагом человека, который точно знает, что ему нужно делать. А Игорь остался стоять посреди кухни с дурацким шлемом в руках, в своей тесной куртке, внезапно почувствовав себя не байкером, не "альфой", а маленьким нашкодившим мальчиком, которого сейчас очень больно накажут реальностью.
— Ты всё драматизируешь, Лен. Ну какой «прощай»? Ты сейчас остынешь, я сварю нам кофе, и мы нормально поговорим. — Игорь стоял в дверном проеме спальни, всё еще не снимая куртку, словно эта кожаная броня могла защитить его от реальности. Шлем он, наконец, поставил на комод, прямо поверх стопки её выглаженного белья.
Лена не оглянулась. Она открыла шкаф-купе. Зеркальная дверца отъехала с мягким шелестом, отразив её бледное, но абсолютно спокойное лицо. Истерика закончилась. Её место заняла холодная, хирургическая ясность. Она достала с верхней полки большую спортивную сумку, сдула с неё пыль и бросила на кровать.
— Я не драматизирую, Игорь. Я подвожу итоги, — сказала она ровным голосом, начиная методично складывать джинсы. — Знаешь, я сейчас вспомнила одну вещь. Посмотри наверх. На антресоль.
Игорь недоуменно задрал голову.
— Ну и что там? Коробки.
— Там лежит твой профессиональный квадрокоптер, — напомнила Лена, не прерывая сборов. — Тот самый, ради которого мы не поехали в отпуск три года назад. Ты кричал, что станешь видеографом, будешь снимать свадьбы с воздуха и зарабатывать миллионы. Сколько раз ты его запустил?
Игорь поморщился, переминаясь с ноги на ногу. Ботинки жали, куртка душила, но снять их значило бы признать поражение, раздеться до обычного домашнего мужика в растянутой футболке.
— Ну, пару раз... Там погода была нелетная, потом лицензия нужна была... Я просто не успел раскрутиться.
— Два раза, Игорь. Ты запустил его два раза. Во второй раз ты врезался в дерево, сломал лопасть и забросил его, потому что ремонт стоил денег, а интерес уже пропал. Восемьдесят тысяч рублей пылятся в коробке. А теперь посмотри в угол, за штору.
Он невольно скосил глаза. Там, в чехле, покрытом слоем серой пыли, стояла электрогитара.
— «Fender», — кивнула Лена, укладывая свитера. — Настоящий американец. Ты купил её с премии, которую мы хотели отложить на стоматолога. Ты сказал, что музыка — это твоё призвание, что ты соберешь группу. Ты играл на ней ровно две недели. Потом у тебя заболели пальцы, потом не было времени, а потом ты сказал, что рок умер. Еще шестьдесят тысяч.
— Ты сейчас будешь мне каждый чек предъявлять? — огрызнулся Игорь. Ему стало жарко. Он расстегнул молнию куртки, выпуская наружу запах пота и страха. — Это поиск себя! Человек имеет право искать хобби!
— Это не поиск, Игорь. Это диагноз, — Лена повернулась к нему, держа в руках стопку футболок. — Игровая приставка, в которую ты рубился месяц, пока не вышел на работу с красными глазами. Абонемент в элитный фитнес-клуб, куда ты сходил три раза и бросил, потому что там «слишком пафосно». Ты — черная дыра. Ты пожираешь ресурсы. Ты не байкер, Игорь. Ты просто потребитель с концентрацией внимания как у золотой рыбки.
— Да что ты заладила! — взревел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног под тяжестью её аргументов. — Мотоцикл — это другое! Это транспорт! Это свобода передвижения!
— Свобода? — Лена горько усмехнулась. — Ты хоть знаешь, сколько стоит содержание твоего «зверя»? Ты купил шлем, молодец. А черепаха? А мотоботы? А перчатки? А страховка? А зимнее хранение? Ты вообще в курсе, что на эту резину нужно менять каждые два сезона, и стоит она как половина твоей зарплаты?
Игорь замер. Об этом он не думал. В его фантазиях он просто летел по трассе в закат, а мотоцикл питался воздухом и его харизмой.
— Ну... я разберусь. С зарплаты куплю.
— С какой зарплаты? — Лена подошла к нему вплотную. В её глазах не было ни жалости, ни злобы, только усталость взрослого человека, объясняющего ребенку таблицу умножения. — У нас квартплата через три дня. У нас пустой холодильник. А твой «детский фонд», который был нашей подушкой безопасности, теперь стоит у подъезда и жрет бензин. Ты не просто потратил накопления. Ты загнал нас в минус. Ты купил игрушку, которую не можешь себе позволить содержать.
— Я займу! — выпалил он, хватаясь за соломинку. — У пацанов займу, перекручусь как-нибудь. Что ты меня хоронишь раньше времени?
— Ты займешь, — кивнула она, возвращаясь к сумке. — Конечно, займешь. Потом тебе придется отдавать. Потом ты поймешь, что ездить в дождь — холодно и мокро, что в пробках стоять жарко, что спина от этой посадки отваливается. И через месяц твой «Кавасаки» встанет рядом с гитарой и дроном. Только продать ты его сможешь за полцены, потому что ты — лох, Игорь. Тебе впарили эту мечту, а ты и рад был обмануться.
Игорь почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Ему хотелось ударить кулаком в стену, разбить зеркало, сделать что-то, чтобы она замолчала, чтобы перестала препарировать его жизнь своим ледяным спокойствием. Но он стоял и молчал, потому что каждое её слово было правдой. Правдой, от которой он бежал всю жизнь.
— Ты думаешь, ты крутой? — продолжала Лена, застегивая молнию на сумке. Звук замка прозвучал как выстрел. — Ты думаешь, эта железяка делает тебя мужчиной? Мужчина — это тот, кто умеет строить, а не разрушать. Тот, кто думает на два шага вперед. А ты... Ты просто стареющий мальчик, который испугался ответственности. Ты испугался, что с появлением ребенка ты перестанешь быть центром вселенной.
Она оглядела комнату. На прикроватной тумбочке стояла их свадебная фотография. Лена взяла рамку, посмотрела на счастливые лица, потом аккуратно положила её лицом вниз.
— Ты ведь даже не спросил, что сказал врач на последнем приеме, — тихо произнесла она. — Тебе было плевать. Ты сидел на форумах и выбирал шлем. Пока я пила витамины и сдавала кровь, ты выбирал цвет визора.
— Что? — Игорь встрепенулся. — Что сказал врач? Лена, ну не молчи!
— Это уже не важно, — отрезала она. — Для тебя это не важно. Ты сделал свой выбор. У тебя теперь есть железный конь. Корми его, мой его, спи с ним. А я устала быть мамой для сорокалетнего подростка. Мой ресурс исчерпан.
Она подхватила сумку. Тяжелую, набитую вещами первой необходимости. Игорь дернулся, чтобы перегородить ей путь, но наткнулся на её взгляд. В нём было столько холода, что он отступил. Это была не та Лена, которая варила ему борщи и гладила рубашки. Это была чужая женщина, которая видела его насквозь и которой он был глубоко противен.
— Ты не уйдешь, — просипел он, но в голосе не было уверенности. — Куда ты пойдешь? К маме в однушку? В тридцать шесть лет? Не смеши меня. Ты вернешься через два дня.
— Лучше в однушку к маме, чем в дурдом с великовозрастным младенцем, — ответила она, проходя мимо него в коридор. — И знаешь, что самое смешное? Ты ведь даже сейчас не думаешь о том, как будешь жить. Ты думаешь о том, кто тебе завтра ужин приготовит.
Игорь остался в спальне. Он смотрел на шлем, лежащий на белье. Черный глянец потускнел. Визор больше не казался хищным глазом, он выглядел как пустая глазница черепа. В комнате пахло её духами и его потом. И этот запах был запахом краха.
Он услышал, как она возится в прихожей, обуваясь. Ему нужно было что-то сделать. Побежать, упасть на колени, пообещать продать мотоцикл завтра же. Но он не мог сдвинуться с места. Гордость, замешанная на глупости, держала его крепче цепей. «Она блефует, — думал он, судорожно цепляясь за остатки своего мирка. — Она просто пугает. Сейчас поплачет на лестнице и вернется».
Но Лена не плакала.
— Ты ключи на тумбочку положи, — бросил Игорь, привалившись плечом к косяку. Он скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе ускользающее ощущение контроля. Поза была расслабленной, но жилка на шее предательски пульсировала. — Если уходишь — уходи по правилам. Я не собираюсь бегать открывать тебе дверь, когда ты через час вернешься за зарядкой или любимым шампунем.
Лена застегнула молнию на сапогах. Звук был резким, финальным, словно кто-то застегивал мешок для трупа. Она выпрямилась, поправила шарф и посмотрела на мужа так, будто видела его сквозь толстое стекло аквариума.
— Это мои ключи, Игорь, — спокойно ответила она. — И я не вернусь ни через час, ни через год. А замки тебе придется сменить самому. Хотя, зная тебя, ты просто будешь подпирать дверь шваброй на ночь.
— Да что ты из себя строишь? — Игорь отлепился от косяка, его напускное равнодушие начало трещать по швам. Страх, липкий и холодный, подбирался к горлу. — Куда ты пойдешь? В ночь? С одной сумкой? Ты же без меня никто! Ты привыкла, что я рядом, что я — стена!
— Стена? — Лена горько усмехнулась, берясь за ручку двери. — Ты не стена, Игорь. Ты — гипсокартон. Дешевый, хрупкий, за которым пустота и проводка коротит. Я тащила на себе наш быт, наши планы, наше будущее. А ты просто присутствовал, украшая собой диван.
— Ах, вот как мы заговорили! — взвился он, чувствуя, как злость закипает, вытесняя страх. Ему нужно было ужалить её, сделать больно, чтобы она согнулась, заплакала и осталась. — Гипсокартон, значит? А кто тебе, старой деве, кольцо подарил? Кто тебя терпел с твоими закидонами, с твоим вечным «надо экономить»? Да кому ты нужна в тридцать шесть лет с прицепом из комплексов? Найдешь себе такого же унылого бухгалтера и сдохнешь со скуки! А я буду жить! Я буду летать!
Лена замерла. Её рука застыла на холодном металле дверной ручки. Она медленно повернула голову. В полумраке прихожей её лицо казалось высеченным из мрамора.
— Ты так ничего и не понял, — тихо произнесла она. — Ты кричишь о жизни, о полете, а сам стоишь в коридоре съемной квартиры, за которую нечем платить в следующем месяце. Ты купил мотоцикл, но забыл, что тебе нужно что-то есть. В холодильнике — половина пачки масла и два яйца. На карте у тебя — ноль. До зарплаты две недели. Твоя «свобода» закончится ровно в тот момент, когда у тебя заурчит в животе.
— Не пугай меня голодом! — рявкнул Игорь. — Я мужик, я добуду!
— Добудешь? — в её голосе скользнула брезгливость. — Ты даже пельмени сварить не можешь, чтобы кухню не уделать. Ты привыкла, что ужин появляется на столе сам собой. Что чистые рубашки растут в шкафу. Добро пожаловать в реальный мир, байкер. Здесь за обслуживание нужно платить.
Она открыла дверь. С лестничной клетки потянуло сквозняком и запахом жареной картошки от соседей. Этот уютный, домашний запах ударил Игоря сильнее, чем любые слова. Он вдруг отчетливо осознал: сегодня ужина не будет. И завтра тоже.
— Стой! — он дернулся к ней, хватая за рукав пальто. — Ты не можешь вот так просто уйти! Мы семья! Мы планировали ребенка! Ты предаешь нашу мечту из-за денег!
Лена аккуратно, но с силой отцепила его пальцы от своей одежды. Она сделала это так, словно снимала с себя грязную паутину.
— Мы не планировали ребенка, Игорь. Планировала я. А ты планировал, как бы половчее избежать ответственности, сохранив при этом комфорт, — она шагнула за порог. — И кстати, насчет врача. Ты даже не спросил, но я скажу. У меня все отлично. Я абсолютно здорова и могу иметь детей. Проблема была не во мне. Но теперь это уже не твоя забота. Ты свой выбор сделал. Твой ребенок стоит внизу, зеленый и блестящий. Иди, поменяй ему масло. Может, он тебя согреет ночью.
Дверь закрылась. Не хлопнула, не сотрясла стены. Просто щелкнул замок, отсекая прошлое от настоящего.
Игорь остался стоять в темной прихожей. Тишина навалилась на него мгновенно, плотная, звенящая, оглушающая. Он слышал, как гудит холодильник на кухне — тот самый, в котором было пусто. Он слышал, как тикают часы в гостиной, отсчитывая секунды его новой, «свободной» жизни.
— Ну и вали! — крикнул он в закрытую дверь, но голос сорвался и прозвучал жалко, по-петушиному. — Пожалеешь! Приползешь еще!
Он постоял минуту, ожидая, что за дверью послышатся шаги, что она передумает. Но лифт гулко загудел, увозя её вниз.
Игорь поплелся в спальню, не разуваясь, оставляя грязные следы на ламинате. Теперь можно было не разуваться. Никто не накричит. Свобода.
На комоде, поверх стопки белья, так и лежал черный шлем. Он тускло блестел в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы. Игорь подошел к нему, взял в руки. Тяжелый. Дорогой. Бесполезный.
В животе предательски заурчало. Он вспомнил, что Лена собиралась запечь курицу. Курица осталась в морозилке, каменная и недоступная для его кулинарных навыков.
Он сел на край разобранной кровати, где еще сохранилась вмятина от её тела, и посмотрел на свое отражение в темном визоре шлема. Оттуда на него смотрел не крутой байкер, покоритель трасс, а растерянный, стареющий мужчина с испуганными глазами, в тесной кожаной куртке, которая жала в подмышках.
— Зато у меня есть байк, — сказал он вслух, пытаясь убедить самого себя. — Сто тридцать лошадей.
Но в пустой квартире эти слова прозвучали как приговор. Он медленно стянул куртку, бросил её на пол и лег, свернувшись калачиком, прижимая к груди холодный пластиковый шлем. "Свобода" на вкус оказалась пресной, холодной и одинокой. И впервые за этот вечер ему стало по-настоящему страшно. Не из-за денег, не из-за еды. А из-за того, что он выиграл этот бой, но остался на руинах совершенно один…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ