Кипяток плеснул прямо на столешницу — Лариса дёрнулась, прочитав сообщение в семейном чате. Смайлик с пальмой. И строчка от золовки: «Мы с Колей летим в Турцию на три недели. Мама поживёт у вас, Гена уже согласился».
Лариса медленно положила полотенце. Подняла глаза на мужа. Гена сидел за кухонным столом, сосредоточенно жевал котлету и старательно смотрел в окно.
— Ты согласился? — тихо спросила она.
— А что я мог написать в общем чате? — Гена отодвинул тарелку. — Там же все наши сидят. Тётя Люба, двоюродные братья. Если бы я отказал, поднялся бы вой на всю родню.
— То есть ты за моей спиной подписал меня на три недели работы сиделкой?
Голос предательски дрогнул. Лариса ненавидела, когда голос её выдавал.
— Лара, ну это же моя мать.
— Твоя мать живёт у Нины. Мы за это платим. Каждый месяц мы переводим твоей сестре пятнадцать тысяч рублей, чтобы она осуществляла полный уход. Мы так договаривались десять лет назад, когда у матери случился инсульт и отнялась правая половина тела.
— Нина тоже человек, она устала, — завёл старую пластинку Гена.
— А я железная? — Лариса оперлась руками о стол. — Я работаю пятидневку в логистике. С восьми до пяти я свожу накладные. Ты уходишь в автопарк в половину седьмого. Кто будет кормить твою мать? Кто будет менять ей памперсы? Она же сама даже сесть на кровати не может!
— Она с ходунками до санузла добирается, — неуверенно возразил муж.
— У нас ширина дверей в ванную шестьдесят сантиметров. Какие ходунки? Она там застрянет намертво.
Телефон снова пиликнул. Сообщение от свекрови: «Ларочка, я постараюсь не быть обузой».
Лариса закрыла глаза. Грамотная манипуляция. Теперь в глазах всей многочисленной родни она выглядит бесчувственной злодейкой, которая не хочет пустить больную женщину на порог, пока родная дочь «надрывается».
— Они летят в Турцию, — Лариса нервно рассмеялась. — Гена, ты вообще понимаешь абсурдность ситуации? Мы десять лет живём в режиме жёсткой экономии. Мы ипотеку за эту двушку на Академической выплачивали так, что я сапоги по четыре сезона носила в ремонт. Мы мебель на кухню покупали с рук. А Ниночке твоей досталась родительская трёхкомнатная квартира целиком.
— Девочке нужнее, — буркнул Гена.
— Девочке нужнее, — передразнила Лариса. — И мы согласились. Девочке оставили жильё. А потом, когда мать слегла, девочка заявила, что уход стоит денег. И мы начали платить.
Лариса достала телефон, открыла калькулятор.
— Смотри сюда. Пятнадцать тысяч в месяц. Умножаем на двенадцать месяцев. Умножаем на десять лет. Миллион восемьсот тысяч рублей. Плюс мы купили специальную кровать, плюс стиральную машину, потому что старая не справлялась с объёмами белья. Мы отдали им больше двух миллионов. На эти деньги можно было студию на окраине взять и сдавать. Но мы же семье помогаем! И на эти наши миллионы Нина покупает путёвки на курорт, а нам подкидывает лежачего больного.
Гена молчал. Крыть было нечем. Арифметика сходилась.
— Я завтра же звоню Нине, — отрезала Лариса. — Пусть сдают билеты. У нас не санаторий.
Ночью Лариса почти не спала. Крутилась с боку на бок, слушала, как гудит холодильник на кухне.
Нанять сиделку? Она взяла телефон, вбила в поиск услуги по уходу. Цены отрезвили моментально. Приходящий человек на восемь часов в день — от двух с половиной тысяч рублей. За три недели набегала сумма, равная двум её зарплатам. Таких свободных денег у них просто не было.
Оплатить пансионат? От шестидесяти тысяч за месяц, плюс залог, плюс анализы, которые нужно собрать заранее.
Значит, придётся брать отпуск за свой счёт. Потерять в деньгах, выслушать претензии от начальства в конце квартала, испортить отношения в отделе.
Утром Гена ушёл на работу тихо, стараясь не звенеть ключами. Лариса выпила чай без сахара, оделась и поехала в офис.
До обеда она механически вбивала цифры в таблицы. В голове пульсировала обида. Почему она всегда должна подстраиваться? Почему Гена такой трус, что не может сказать слово поперёк своим родственникам?
В двенадцать часов Лариса вышла в пустой коридор возле лестницы. Набрала номер золовки.
Нина ответила не сразу. На фоне шумела вода.
— Привет, Лара. Вы маме комнату освободили?
— Нина, я звоню сказать, чтобы вы сдавали билеты, — пошла в наступление Лариса. — Мы маму взять не можем. Я работаю, Гена работает. Нанимать сиделку нам не на что. Вы получаете от нас регулярную финансовую помощь именно за то, что мама живёт у вас.
На том конце повисла тишина. Потом раздался судорожный вздох.
— Мы не можем сдать билеты, — голос Нины сорвался. — Мы вообще не можем ничего отменить.
— Это ваши проблемы, — Лариса держала оборону. — Турция подождёт. Съездите в следующем году.
— Не будет следующего года, Лара.
В трубке послышались глухие рыдания. Нина плакала так, как плачут люди, у которых закончились все силы. Тихо, подвывая от безысходности.
— У Коли рак. Третья стадия, кишечник.
Лариса прислонилась спиной к холодной стене.
— Как рак? Он же на юбилей к Гене приходил полгода назад, смеялся, танцевал.
— Вот так. Скрутило месяц назад. Повезли на скорой, разрезали и зашили обратно. Сказали, неоперабельно. Химию начали делать, а он её не тянет. Показатели крови рухнули. Он за месяц похудел на двадцать килограммов. Врач прямо сказал — забирайте домой, оформляйте инвалидность и готовьтесь.
— А Турция? — непонимающе спросила Лариса.
— А Турция — это Колина мечта. Он же море только по телевизору видел. Брат его двоюродный узнал, взял кредит и купил нам эти путёвки. Сказал, вези мужика на море, пока ноги держат. Коля на обезболивающих сидит плотно. Это наша последняя поездка. Последняя, понимаешь? Я не могу маме сказать, она же сляжет совсем, если узнает, что зять умирает. Поэтому я соврала про обычный отпуск.
Лариса молчала. Воздух в коридоре вдруг стал тяжёлым и липким.
— А деньги? — тихо спросила она. — Те пятнадцать тысяч, что мы переводим?
— Лара, упаковка хороших впитывающих пелёнок стоит полторы тысячи. Памперсы — три. Камфорный спирт, мази от пролежней, таблетки от давления, специальное питание. Мне ваших денег хватало ровно на то, чтобы маму в чистоте содержать. Я свои давно все вкладываю. А теперь мне Коле надо препараты покупать, там суммы с пятью нулями. Я ресницы на заказ клею ночами, чтобы хоть на коммуналку наскрести.
Нина шмыгнула носом.
— Прости, что на Гене сорвалась и заставила согласиться. Просто если вы маму не возьмёте, мне её только в государственную больницу сдавать в коридор. Я не вытяну сейчас двоих лежачих.
Лариса сбросила вызов.
Коридор офиса показался чужим и узким. Она подошла к кулеру, налила воды, выпила залпом. Арифметика рассыпалась в прах. Миллион восемьсот тысяч за десять лет. Копейки. Жалкие копейки за ежедневный каторжный труд.
Вечером Лариса вернулась домой. Гена сидел на диване в той же позе, что и вчера.
Она бросила сумку на пуфик в прихожей. Прошла в комнату.
— Коля умирает, — сказала она ровным голосом.
Гена вздрогнул.
— Что?
Лариса пересказала разговор с Ниной. Без эмоций, одни факты. Про третью стадию, про отменённую химию, про кредитные деньги на последнюю поездку.
Гена побледнел. Его руки, лежащие на коленях, мелко задрожали.
— Надо было сразу сказать, — пробормотал он, глядя в пол.
— Надо было, — согласилась Лариса. — Но теперь молчи и помогай. Завтра берём мою машину, едем к Нине и забираем маму. И вещи её забираем. В спальне кровать к стене сдвинь, мамину поставим ближе к окну. И ковры сверни, чтобы споткнуться было не обо что.
— А работа? — робко спросил муж.
— Написала заявление на отпуск за свой счёт. Будем жить на твою зарплату. Не помрём.
В субботу они привезли Антонину Васильевну.
Свекровь сильно сдала за последние годы. Она была похожа на высохшую птицу с испуганными глазами. Правая рука безвольно висела вдоль туловища, нога волочилась.
Когда Гена попытался завести её в ванную, оказалось, что Лариса была права. Проём слишком узкий. Гена кряхтел, пытался повернуть мать боком, Антонина Васильевна охала от боли.
— Оставь, — скомандовала Лариса. — Не ломай человеку суставы.
Она поставила стул в коридоре, постелила клеёнку. Принесла таз с тёплой водой.
— Ларочка, стыдоба-то какая, — плакала свекровь, пока Лариса стягивала с неё домашние штаны. — Простите меня. Испортила вам жизнь на старости лет.
— Ничего вы не испортили, Антонина Васильевна, — спокойно отвечала Лариса, намыливая губку. — Сейчас помоемся, переоденемся в чистое и чай будем пить. Гена шарлотку в магазине купил.
Она обтирала дряблое, старческое тело и видела, в каком идеальном состоянии кожа. Ни одного пролежня, ни одного опрелого пятна. Нина десять лет мыла, мазала кремами, переворачивала. Десять лет ежедневной рутины.
Лариса физически ощутила тяжесть этой ноши. У неё самой за полчаса таких манипуляций заныла поясница. А Нина тянула это одна.
Начались тяжёлые будни.
Лариса вставала в шесть утра. Меняла свекрови ночной памперс, обтирала влажным полотенцем, обрабатывала спину камфорным спиртом. Потом готовила жидкую кашу. Кормить приходилось с ложки, потому что левой рукой Антонина Васильевна постоянно роняла еду на грудь, расстраивалась и начинала плакать.
Гена возвращался с работы поздно, но сразу перехватывал эстафету. Он неумело, но старательно помогал матери переодеваться, сидел с ней перед телевизором, рассказывал новости из автопарка.
На третий день Лариса пошла в аптеку.
Список от Нины был длинным. Пелёнки, подгузники, мази, салфетки, препараты от давления.
Фармацевт пробила товары.
— Девять тысяч двести рублей. Пакет нужен?
Лариса расплатилась картой. Девять тысяч. Это только на десять дней. Ей стало так стыдно за свои кухонные подсчёты, что краска прилила к лицу. Она считала чужие путёвки, не понимая, сколько стоит один день поддержания жизни.
Через две недели пришло сообщение от Нины.
«Лара, Коле тут стало лучше. Он спит без обезболивающих. Сам дошёл до кромки воды. Врач местный сказал, что климат дал отсрочку. Мы поменяли билеты, останемся ещё на десять дней. Брат Колин ещё денег перевёл. Если вам с мамой тяжело, я нашла платный пансионат в вашем районе, скину контакты, отвезите её туда, я всё оплачу».
Лариса сидела на кухне. Пахло лекарствами, варёной курицей и старостью. Спина гудела так, что хотелось выть. Она устала. Устала стирать, устала кормить с ложки, устала просыпаться от стонов по ночам.
Она посмотрела на Гену. Он спал на кухонном диванчике, подложив под голову свёрнутую куртку, — в комнате с больной матерью спать не мог из-за её храпа.
Лариса открыла чат.
Набрала короткое сообщение: «Сидите сколько нужно. С мамой справляемся. Пансионат отменяй».
Вечером Лариса обрабатывала свекрови спину специальным кремом.
Антонина Васильевна лежала на боку, тихо дышала.
— Ларочка, спасибо тебе, — прошептала она. — Я знаю, что вам со мной тяжело. Нина-то привыкла, а вам в тягость. Вы уж потерпите меня немного.
— Лежите спокойно, Антонина Васильевна, — Лариса натянула на неё чистую рубашку. — Ничего нам не в тягость. Семья же.
Она вышла на кухню. Налила себе воды.
Никакого чуда не произошло. Коля всё равно умирает, просто чуть медленнее. Нина вернётся вдовой с огромными долгами за кредиты и снова возьмёт на себя заботу о лежачей матери. Гена так и останется человеком, который боится сказать слово против родни.
Лариса открыла банковское приложение.
Выбрала контакт «Нина».
Перевела привычные пятнадцать тысяч.
Потом подумала, зашла в кредитную карту и перевела ещё двадцать тысяч рублей.
В назначении платежа написала: «Коле на фрукты».
Нажала кнопку «Отправить». Положила телефон на стол и стала смотреть на тёмный экран. Завтра нужно было вставать в шесть утра, менять памперс и варить жидкую овсянку. Жизнь не закруглялась в красивую историю, она просто шла дальше, требуя от каждого платить по своим счетам.
В коридоре послышался глухой стук — Антонина Васильевна уронила пластиковую чашку с тумбочки. Лариса вздохнула, привычным движением поправила халат и пошла в полутёмную комнату поднимать чашку и поправлять сползшее одеяло.