Три дня она не брала трубку. Гудки шли ровно, один за другим – как пульс, который никто не слушает. На четвёртый день Геннадий выключил компьютер в половине третьего, сказал начальнику «семейное» и сел в машину.
Пять часов от Калуги до деревни. Он знал это расстояние наизусть – по километрам, не по поездкам. Поездок за последние годы набралось немного. Одна. Четыре года назад, на два дня, без жены и без детей. Заскочил, поцеловал мать в макушку, починил забор и уехал обратно, пообещав вернуться на Новый год. Не вернулся.
Дорога после Тулы пошла узкая, в заплатках. Мартовский снег лежал по обочинам грязными валами, но асфальт уже подсох. Геннадий вёл машину молча, без музыки. В голове крутилось одно: три дня. Мать звонила ему каждое воскресенье в девять утра. Ни разу за все годы не пропустила. Ни разу.
И вот – тишина. Три дня тишины от человека, который ни разу не замолчал первым.
Он свернул с трассы на просёлочную дорогу. Навигатор давно потерял сигнал, но руки сами вели туда, куда ноги помнили с детства.
***
Калитка была закрыта, но не на замок – просто прикрыта. Двор выглядел так, будто его мели вчера. Дорожка расчищена, сугробы по бокам сдвинуты аккуратно. Кто-то помогал. Или мать держалась до последнего.
На крыльце стояли её калоши – чёрные, стоптанные, носами к двери. Всегда так ставила. Он помнил это с детства.
Запах встретил его раньше, чем тишина. Сухие травы – мать всегда развешивала пучки под потолком в сенях. Зверобой, мята, что-то ещё, чему он не знал названия. И дерево – тёплое, смолистое, впитавшее десятилетия печного тепла.
Он вошёл.
Дом стоял тихий. Не пустой – тихий. Часы на стене шли. Печь была протоплена, но давно – от неё тянуло теплом вчерашним, остывающим. На кухонном столе – кружка с недопитым чаем, покрытым тонкой плёнкой. Рядом – блюдце с двумя сухарями.
– Мам? – позвал он негромко.
Тишина.
Он прошёл через кухню. Дверь в комнату была приоткрыта. Он толкнул её и увидел мать.
Зинаида Павловна лежала на кровати, укрытая до подбородка ватным одеялом. Глаза открыты. Живая. Она повернула голову на звук и несколько секунд смотрела на него так, будто вспоминала – кто это.
А потом улыбнулась. Тихо, одними губами.
– Генка. Приехал.
Не вопрос. Не удивление. Констатация, как о погоде. Приехал – и хорошо.
Он подошёл и сел на край кровати. Мать пахла чистым бельём и чем-то лекарственным – мазью или настойкой. Пальцы её лежали поверх одеяла – узловатые, искривлённые в суставах, каждый сустав как маленький узел. Руки, которые доили коров, вскапывали грядки, стирали в корыте, а потом научились вязать.
– Что случилось? – спросил он. – Я три дня звоню.
– Упала, – сказала она просто. – В сенях. Нога подвернулась. Встать не могу толком.
– Почему не позвонила?
– Телефон на комоде. А я – тут.
Он посмотрел на комод. Старый кнопочный телефон лежал рядом с очками и катушкой ниток. Два метра от кровати. Для неё – два километра.
– Мам, надо в больницу.
– Валя приходила. Фельдшера вызвала. Сказал – не перелом. Просто потянула. Пройдёт.
– Какая Валя?
– Соседка. Ты забыл уже?
Он не забыл. Но в прошлый приезд Валя была просто соседкой, а теперь, выходит, она – единственный человек, который заходил к матери каждый день.
Мать закрыла глаза. Не от слабости – от привычки. Она всегда так делала, когда разговор был окончен. Не прогоняла, не просила уйти. Просто – всё, что нужно, сказано.
Геннадий сидел на краю кровати и смотрел на её руки. На эти узлы в суставах, на пальцы, которые даже во сне не разгибались до конца. Она не жаловалась. Ни на ногу, ни на одиночество, ни на сына, которого четыре года не видела.
Ни одного слова упрёка. Вот что было невыносимо.
Упрёки он бы отбил. У него были наготове причины – ипотека, работа, дети маленькие, жена одна не справляется. Целый набор оправданий, отполированных за годы, как те самые спицы, которые он заметил на тумбочке у кровати. Деревянные, тёмные от времени. Между ними торчал кусок вязаного полотна – бордовый, с начатым узором.
Мать не упрекнула. Просто сказала «приехал» – и улыбнулась.
И от этой улыбки ему стало хуже, чем от любого крика.
Он вскипятил чайник на плите. Пока вода грелась, Геннадий прошёлся по дому.
Первое, что он заметил, – порядок. Не больничная стерильность, а живой, обжитой порядок. Всё на своих местах. Занавески выстираны. Пол вымыт. Герань на подоконнике – политая, зелёная, с мелкими красными цветами.
А на стуле в углу комнаты лежала стопка. Аккуратная, ровная, перевязанная бельевой верёвкой. Сверху – прямоугольник бумаги, вырезанный из тетрадного листа в клетку. На нём крупным, чуть дрожащим почерком: «Генке».
Он подошёл. Развязал верёвку. Свитер. Тёмно-синий, крупной вязки, с воротом под горло. Его размер. Он это понял сразу – по ширине плеч, по длине рукавов. Мать знала его размер. Откуда? В тот приезд он был у неё – наверное, тогда и запомнила. Или угадала. Или просто знала, как знают только матери.
Под свитером – шарф. Тот же узор, та же шерсть. И ещё одна бирка: «К зиме. Тёплый».
Он положил свитер обратно и повернулся. На комоде – ещё одна стопка. Поменьше. Бирка: «Костеньке – размер 134, спросить у Гены точнее».
Геннадий подошёл и стоял, глядя на эту бирку. Размер 134. Его сыну Косте было восемь. Рост – сто тридцать два. Мать ошиблась на два сантиметра. Она ни разу не видела Костю вживую.
Он развернул. Детский свитер. Зелёный, с простым рисунком – ёлочки по подолу. Толстый, мягкий, добротный. Рядом – варежки на резинке. И шапка. Всё одного цвета, одной шерсти.
Комплект. Мать связала внуку целый комплект.
Он огляделся. На кресле – третья стопка. Бирка: «Полине – когда пойдёт в первый класс. Размер примерно 122, но дети растут, может, будет больше».
Полине было пять. В первый класс она пойдёт через два года. Мать вязала с запасом. Мать планировала. Кофточка – нежно-жёлтая, с маленькими пуговицами, пришитыми через край. Рядом – гольфы и берет. Берет был связан чуть криво, и Геннадий подумал: наверное, пальцы уже не слушались.
Он стоял среди этих стопок и не знал, куда смотреть. Каждая вещь – адресная. Каждая – подписана. Каждая – ждала. Мать не складывала их в шкаф. Не убирала с глаз. Она держала их на виду. Как накрытый стол, к которому вот-вот сядут гости.
Чайник засвистел. Геннадий не двинулся.
Он стоял в комнате, где на каждом стуле, на кресле, на комоде лежали аккуратные стопки вещей, связанных для людей, которых здесь ни разу не было. И понимал – не умом, а чем-то глубже – что мать не копила обиду. Она копила надежду. Петля за петлёй. Ряд за рядом.
Каждый вечер.
Он выключил чайник и вышел на крыльцо. Воздух был холодный, мартовский, с запахом мокрой земли. Небо – серое, низкое. За огородами, на соседней улице, поднимался дымок.
Валя. Нужно поговорить с Валей.
***
Валентина открыла дверь до того, как он постучал. Стояла в фартуке, волосы собраны в тугой узел, руки в муке.
– Генка?
– Здравствуйте, тёть Валь.
– Заходи. Я тебя в окно видела – думала, может, «скорая». А это ты.
Она провела его на кухню. Тесто лежало на столе, прикрытое полотенцем. Пахло дрожжами и сдобой.
– Пироги, – сказала Валя. – Зине понесу вечером. Она любит с картошкой, но я с капустой делаю – полезнее.
Она налила ему чаю, не спрашивая. Поставила тарелку с печеньем. И села напротив.
– Рассказывай, – сказала она. – Хотя нет. Я сама расскажу. Ты приехал, потому что она трубку не брала. Правильно?
Он кивнул.
Валя вздохнула и обхватила кружку обеими руками.
– Она упала в понедельник. Я зашла вечером, а она на полу в сенях. Помогла до кровати. Вызвала фельдшера из района – приехал, посмотрел. Растяжение, не перелом. Покой и мазь. Я с тех пор три раза в день захожу.
– Спасибо, – сказал Геннадий тихо.
– Не мне спасибо.
Он промолчал.
Валя посмотрела на него – прямо, без злости, но и без жалости.
– Гена, я тебя не стану ругать. Зина – твоя мать, не моя. Но я тебе скажу одну вещь, и ты послушай.
Он ждал.
– Она тебя не ждала. Она к тебе готовилась. Это разница. Ждать – это сидеть у окна. А Зина готовилась. Каждый вечер брала спицы и вязала. Я спрашивала: «Зин, кому?» Она говорила: «Костеньке. Или Полиночке. Или Генке – у него шарфа нормального нет, по фотографии вижу». Я говорила: «Зин, ты хоть внуков-то видела?» А она: «Нет. Но они есть. Значит, им нужно тёплое».
Валя отпила чай.
– Каждый вечер, Ген. Я иногда заходила – она сидит, свет горит, спицы щёлкают. Один свитер закончит – берёт следующий. Я ей говорю: «Может, по почте отправить?» Она головой качала. «Сама отдам. Когда приедут».
Геннадий смотрел на свои руки. Чистые, без мозолей. Пальцы, которые давно ничего тяжелее клавиатуры не поднимали. Рядом – его телефон. Последнее сообщение матери – голосовое, десять секунд: «Генка, я пирог испекла, приезжайте». Он его не прослушал. Два месяца назад.
– Она ни разу на тебя не пожаловалась, – сказала Валя, и голос её стал тише. – Ни мне, ни кому. Я иногда заводила разговор – дескать, дети нынче заняты, не до стариков. Она обрывала: «Генка работает. У него ипотека. Дети маленькие. Ему тяжело». Она за тебя заступалась. Перед соседкой. Ты понимаешь?
Он понимал. И от этого понимания горло перехватило – так, что он не смог бы ответить, даже если бы хотел.
– Она даже размеры спрашивала, – продолжила Валя. – Звонила тебе, просила: «Гена, какой размер у Костеньки?» Ты отвечал?
Он вспомнил. Мать спрашивала. Он отвечал коротко, на ходу, между совещаниями. «134 вроде. Не знаю, мам, у Лены спроси». Ему казалось – праздный вопрос. Бабушкин интерес. А она записывала. На тетрадном листке, синей ручкой. И вязала по этим цифрам.
– Последний свитер она не довязала, – сказала Валя. – Бордовый. На спицах остался. Для Костеньки, на вырост. Она мне неделю назад говорила: «Валь, я петли стала путать. Глаза уже не те. Если что – ты доделай. Ты же знаешь петли».
– Я видел записку, – сказал Геннадий.
– Какую?
– На спицах. «Доделать не успела, попроси Валю с соседней улицы, она знает петли».
Валя помолчала. Потом встала, отвернулась к окну и постояла так несколько секунд.
– Дура старая, – сказала она тихо. – Записку написала. Как завещание.
Она вернулась к столу. Лицо спокойное, но нос покраснел.
– Тёть Валь, – сказал он. – Я приеду ещё.
– Ты каждый раз так говоришь, – ответила она спокойно.
Это были не слова обвинения. Это была констатация. Как мартовский ветер за окном – холодный, но без злости.
***
Он вернулся в дом. Мать спала. Дышала ровно, глубоко. Он подоткнул ей одеяло и вышел в большую комнату.
Вечерело. Свет за окном стал жёлтым, густым. Он включил настольную лампу – ту самую, с зелёным абажуром, которая стояла здесь ещё при отце.
И стал ходить по дому. Медленно. Как по музею, в котором вырос.
На стене – фотографии. Он с мамой и отцом, ему лет десять. Свадьба родителей – чёрно-белая, мать в белом платке, отец в пиджаке не по размеру. И отдельно, в рамке – распечатанная на принтере фотография Кости. Та самая, которую Геннадий отправил два года назад. Костя на ней – в курточке, во дворе, улыбается. Мать поставила фотографию рядом со свадебной, как будто Костя – тоже часть того мира. Рядом – фотография Полины. Размытая, с телефона. Мать, наверное, попросила кого-то распечатать.
Он открыл шкаф. И остановился.
На верхней полке – ещё стопки. Подписанные. «Генке – запасные носки, три пары». «Костеньке – на осень, размер 140, если вырастет». «Полиночке – платьице с кружевом, на праздник».
Платьице. Мать связала платье. Для внучки, которую видела только на размытом снимке.
Он достал его. Белое, с тонким вязаным кружевом по подолу. Маленькое, аккуратное. Пуговицы – перламутровые, в ряд. Кружево чуть неровное – в одном месте петли пошли плотнее, в другом свободнее. Пальцы не слушались. Но она довязала.
На бирке, кроме имени, было ещё одно слово. Снизу, мелко, будто добавлено позже: «Красивая».
Он сел на пол. Прямо так, с платьем в руках. Сел и просидел долго, глядя на это слово. Красивая. Мать никогда не видела Полину. Но решила заранее, что она красивая. Потому что внучка. Потому что – как может быть иначе.
Геннадий положил платье на колени и потёр лицо ладонями. Он не плакал. Он сидел. И в голове его крутилась не мысль – ощущение. Как будто всё это время он шёл по длинному коридору и думал, что за ним – пустота. А сейчас обернулся и увидел, что коридор полон. Полон вещей, связанных ему вслед. Каждая петля – как день, в который она его ждала.
И ни в одном из этих дней она не позвонила и не сказала: «Почему ты не едешь?»
Она просто брала спицы.
***
Ночью он не спал. Лежал на диване в большой комнате – том самом, на котором спал в детстве. Только тогда диван казался огромным, а сейчас ноги свисали. Он вырос. А диван остался.
За стеной тихо дышала мать.
Он прокручивал прошедшие годы. Каждый раз – маленькое, разумное решение. «Не получается – поеду на праздниках». «Костя болеет». «Лена не отпустит». «Бензин дорожает». И каждый раз он верил, что мать поймёт. Что мать – подождёт.
И мать ждала. Звонила по воскресеньям, спрашивала про детей. Говорила: «Ты береги себя, Генка». И вешала трубку. А потом брала спицы.
Он повернулся на бок. Рядом, на стуле, лежал его свитер. Тот, синий, «Генке». Он протянул руку и потрогал. Шерсть была чуть колючей, плотной, настоящей. Не магазинная – та, что покупается в мотках на рынке, толстая, от которой потом пахнет овцой, если намочить. Мать всегда так вязала. Основательно. Навсегда.
Где-то на кухне тикали часы. За окном – ни звука. Деревня. Дом. Тишина. Она в этой тишине жила. Изо дня в день. Телевизор, часы и спицы. И фотография Кости на стене.
И записка на спицах. Мать не знала, когда он приедет. Может, через месяц. Может, через год. Но свитер должен быть закончен. Для Кости. А Костя – растёт.
Мать думала о размере. Лёжа в кровати, не в силах встать. Думала не о том, что сын не едет. Думала о том, что свитер не готов.
Геннадий лежал и смотрел в потолок. Потолок был низкий, побеленный, с трещиной в углу – той самой, которая была ещё при отце. Отец обещал заделать. Не заделал. Умер девять лет назад. Мать с тех пор жила одна.
Он приезжал проститься с отцом. Потом – один раз, четыре года назад. Итого – дважды за девять лет. Он посчитал, и от этой арифметики стало нехорошо.
Рано утром, когда за окном только начало сереть, он встал. Умылся ледяной водой из рукомойника. Разжёг печь – не сразу, с третьей попытки, дрова не хотели заниматься. Поставил кашу. Нашёл в холодильнике молоко – Валя принесла, на бутылке фломастером: «Вторник».
Мать проснулась от запаха. Он услышал, как она зашевелилась.
– Генка? Ты ещё здесь?
Ещё здесь. Она ждала, что он уедет ночью. Привыкла.
– Здесь, мам. Я кашу сварил.
– Сгорит, – сказала она. – Ты мешай, а то пригорит.
Он мешал. Каша не пригорела.
Принёс ей тарелку в комнату. Помог сесть, подложив подушку. Мать ела медленно, маленькими ложками, дуя на каждую. Как ребёнок. Или как старый человек, у которого осталась одна радость – горячая каша утром.
– Мам, – сказал он. – Я видел вещи. Которые ты связала.
Она не подняла глаз.
– Там всё подписано, – сказала ровно. – Разберёшь.
– Ты для Полины платье связала.
– Платьице. Кружевное. Ей пойдёт.
– Ты её не видела.
– Видела. На фотографии. Красивая девочка. В тебя.
Он молчал.
– Генк, ты не грузись, – сказала мать. – Я не в обиде. Ты работаешь. Я понимаю. У меня тут всё есть – Валя заходит, фельдшер приезжает. Нога пройдёт. Ты езжай, если надо.
Если надо. Она отпускала его. Снова. Заранее. Потому что привыкла, что он уезжает.
– Мам, – сказал он. – Я никуда не еду.
Она посмотрела на него. Ложка замерла на полпути. И в её глазах он увидел что-то, чего не видел ни разу, – не слёзы, не радость, а что-то среднее. Как будто она загадала желание и боится поверить, что оно сбылось.
– Никуда, – повторил он.
Мать опустила ложку в тарелку. Аккуратно. И сказала:
– Тогда подкинь дров. Печь к обеду остынет.
Это было «я рада». На её языке – на языке женщины, которая не умела говорить о чувствах, потому что всю жизнь их вязала.
***
Он остался на пять дней. Топил печь, варил кашу и суп, носил воду из колодца. Ходил в магазин за три километра – тот самый, куда мать ходила пешком всю жизнь. Позвонил Лене.
– У мамы плохо, – сказал он. – Не критично, но плохо. Я тут побуду.
– Сколько? – спросила Лена.
– Сколько нужно.
Пауза.
– Гена, у тебя работа.
– Знаю.
– И Косте к стоматологу в четверг.
– Перенеси.
Ещё пауза.
– Ладно, – сказала Лена. – Ладно.
Мать поправлялась медленно. На третий день встала, держась за стену. На четвёртый – дошла до кухни. На пятый – выгнала его от плиты и сварила борщ. Стоя на одной ноге, опираясь бедром о столешницу. Борщ оказался густой, тёмно-красный, с чесноком. Геннадий съел две тарелки.
Вечером пятого дня он сидел на крыльце. Мать рядом, в стёганой куртке, на табурете. Смотрели на огород – пустой, с прошлогодними стеблями.
– Мам, – сказал он. – Я летом приеду. С Леной. И с детьми.
Она молчала.
– Ты слышишь?
– Слышу, Генка. Ты каждый раз так говоришь.
Не упрёк. Факт. Он каждый раз так говорил. И ни разу не приезжал.
– В этот раз – приеду, – сказал он.
Она не ответила. Посидела молча, потом встала и ушла в дом. Он слышал, как она легла. Как заскрипела кровать. Как стихло.
Она не поверила. И он не мог её винить.
На следующее утро он уехал. Поцеловал мать в макушку – как в прошлый раз. Но теперь задержался. И она подняла руку и положила ему ладонь на щёку. Пальцы – жёсткие, узловатые. Но ладонь – тёплая.
– Ты шарф забери, – сказала она. – И свитер. Там холодно ещё. Март – не лето.
Он забрал. Положил на заднее сиденье. Рядом – пакет с вязаными вещами для Кости и Полины. Мать сама упаковала. Завернула в чистую наволочку и перевязала верёвочкой.
Он ехал обратно те же пять часов. Но молчал иначе. В ту сторону тишина давила. В обратную – думала.
Он решил: летом. С семьёй. Все вместе. Он позвонит Лене и скажет: так надо. Не попросит – скажет. Потому что есть вещи, которые нельзя откладывать. Он это понял. Поздно, но понял.
На заднем сиденье лежал пакет с наволочкой. Внутри – шесть месяцев работы. Петля за петлёй. Для людей, которых бабушка ни разу не обняла.
***
Он не успел.
Мать ушла в июне. Тихо, во сне. Валя нашла утром – зашла с молоком, как обычно. Позвонила сама.
– Генка, Зина ушла. Ты приезжай.
Он приехал за четыре часа. Гнал, не замечая ям. Но было уже не к кому спешить.
Дом встретил его той же тишиной. На тумбочке – спицы. Бордовый свитер, недовязанный. И записка – на том же месте, где он её оставил. Никто не трогал.
Геннадий взял записку. Почерк крупный, буквы чёткие. Она писала это спокойно, как хозяйка, которая уходит и оставляет список дел.
Он отнёс записку Вале. Та прочитала. Сняла очки, протёрла стёкла фартуком.
– Довяжу, – сказала коротко. – Она мне показывала узор.
И больше ничего не добавила.
Проводы были маленькие. Валя, фельдшер, несколько соседей. Лена приехала с детьми – впервые. Костя стоял серьёзный, в куртке, держал Полину за руку. Полина не понимала, что происходит, но молчала – чувствовала.
После прощания Геннадий зашёл в дом. Часы на стене шли. Герань стояла. Спиц на тумбочке не было – он отдал их Вале вместе с недовязанным свитером.
Он простоял в доме долго. Потом вышел, закрыл дверь на замок.
***
Первого сентября Костя пошёл во второй класс. А Полина – в старшую группу.
Утром, перед школой, Лена достала из шкафа свитер. Бордовый, крупной вязки, с узором по вороту. Тёплый, чуть колючий. Она держала его двумя руками, расправив перед собой, и провела пальцем по вороту – там, где Валин шов переходил в Зинаидину вязку. Шов был аккуратный, но видно, где одни руки закончили, а другие подхватили.
– Надень, – сказала Косте. – На улице прохладно.
Костя натянул свитер. Рукава были чуть длинноваты – бабушка вязала на вырост. Но сидел хорошо. Добротно.
– Мам, а он кусается, – сказал Костя.
– Это потому что настоящий, – сказала Лена.
Полина была в жёлтом берете – том самом, связанном чуть криво. Берет сидел ровно, по размеру – Зинаида Павловна угадала.
Геннадий стоял в прихожей и смотрел на них. Сын – в бордовом свитере, который бабушка не довязала, а Валя закончила. Дочь – в жёлтом берете, связанном для неё заочно.
Мать не увидела этого. Не увидела, как Костя морщит нос от колючей шерсти. Не увидела Полину в жёлтом берете. Не обняла их. Не накормила борщом. Не посадила рядом и не взяла спицы, чтобы вязать следующий свитер – на следующий размер, на следующий год.
Она просто связала. Заранее. На всякий случай. Подписала. Сложила. И ждала.
А теперь – вещи дошли. А человек – нет.
– Пап, – Костя дёрнул его за рукав. – А бабушка правда в деревне жила?
– Жила, – сказал Геннадий.
– А почему мы к ней не ездили?
Вопрос. Простой, детский. Без упрёка, без подтекста. Восьмилетний мальчик спрашивает – почему.
И у Геннадия не было ответа. Ни одного из тех, отполированных. Ипотека, работа, дети маленькие – всё это рассыпалось перед восьмилетним «почему», как песок.
– Потому что я ошибся, – сказал он. – Думал, что успею. Не успел.
Костя подумал.
– А мы сейчас можем поехать?
– Можем.
– Тогда поехали. После школы.
Геннадий присел перед сыном. Поправил ворот свитера. Шерсть – плотная, тёплая. Каждая петля – ровная. Валя довязала точно по записке. Точно так, как просила Зинаида Павловна.
– Поехали, – сказал он.
В октябре они приехали. Все. Лена, Костя, Полина и Геннадий. Пять часов от Калуги. Та же дорога, те же ямы. Навигатор так же потерял сигнал после Тулы.
Дом стоял тихий. Но в этот раз – по-другому тихий. Пустой по-настоящему. Герань засохла – некому было поливать.
Костя вбежал первым. Пробежал по комнатам, заглянул во все углы.
– Пап, тут печка! Настоящая!
– Настоящая.
– А можно затопить?
– Можно.
Геннадий затопил печь. В этот раз – с первой попытки. Дрова занялись сразу, огонь загудел, потянуло теплом. Лена прошла по дому, открыла окна – проветрить. Полина нашла на подоконнике засохшую герань и сказала:
– Пап, цветочек заболел.
– Заболел, – сказал он. – Мы вылечим.
Они провели в доме два дня. Костя бегал по двору, нашёл старые качели, просил починить. Полина сидела на крыльце и разговаривала с кошкой, которая пришла неизвестно откуда. Лена навела порядок на кухне, перебрала крупы, которые мать хранила в стеклянных банках – все подписаны: «Гречка», «Пшено», «Рис».
Вечером Геннадий сидел на крыльце. Один. Лена уложила детей – Костю на диване, Полину рядом с собой, на кровати в маленькой комнате. Дом дышал. Печь потрескивала. За забором у Вали горел свет.
Он смотрел на двор. Пустой. Калоши стояли на крыльце – там, где мать их оставила. Носами к двери. Чтобы утром не возиться.
Мать не вышла утром. Не наденет калоши. Не пойдёт по дорожке. Не увидит, как Костя качается на качелях, а Полина разговаривает с кошкой.
Но свитер – на Косте. Берет – на Полине. Борщ – по её рецепту, Лена нашла тетрадку с записями. Печь – та самая, которую мать топила по утрам.
Она уходила – и оставила всё. Не вещи – тепло. Шерстяное, вязаное, с узлами в каждой петле, с записками на каждой бирке. Её кривые пальцы остались в этих петлях. В каждой.
Геннадий сидел на крыльце и молчал.
Из дома доносилось сопение Кости. Полина бормотала во сне. Лена перевернула страницу – читала при свете лампы.
Дом был полон. Как мать и хотела.
Только её самой – не было.
И Геннадий подумал: спицы. Тёмные, деревянные, отполированные пальцами. Они лежат у Вали. Но они – мамины. Как всё в этом доме. Как он сам.
Он встал, зашёл внутрь, закрыл дверь. Снял ботинки и поставил у порога. Носами к двери. Чтобы утром не возиться.