За последние два года Марина слышала в свой адрес больше «эй, женщина» и «алкашка, отойди от входа», чем за всю жизнь «Марина Сергеевна».
Утром она сидела на скамейке напротив районной поликлиники в красновато‑синей куртке, купленной в секонд-хенде, и пила чай из термокружки.
Чай был с липой и мятой — настой, который она когда‑то заваривала своим пациентам в реанимации, чтобы легче дышалось.
Теперь реанимация осталась в прошлом.
Как и квартира, и муж, и ровная запись «старшая медсестра отделения анестезиологии».
Сотрудники поликлиники её уже знали — как знают всех «местных бродяг».
— Опять эта, — шептались регистраторши, проходя мимо. — Пристроилась у входа, как собака у подъезда.
— Я бы ей рубль не дала, — фыркала другая. — Видишь, глаза какие… выпивоха.
Марина вздёргивала ворот, делая вид, что не слышит.
Она правда иногда пила — по вечерам, чтобы перестать думать. Но не настолько, как они себе дорисовывали.
Ей было сорок два.
Лицо с тонкими чертами, выдающими когда‑то привлекательную женщину, сейчас пересекали усталые морщины.
Волосы она стригла сама, неровно, но это её мало волновало.
Под курткой, в потёртой поясной сумке, лежали:
— паспорт,
— ветхая медкнижка,
— сертификат «сестринское дело в анестезиологии и реаниматологии»,
— и диплом колледжа.
«Бездомная бродяга с дипломом», — иногда горько думала Марина.
Бездомной она стала не сразу.
Сначала закрыли отделение, где она проработала пятнадцать лет: оптимизация, сокращения.
Её попросили написать по собственному желанию.
Муж сказал:
— Да сколько можно за копейки спину гнуть? Отдохнёшь, работу найдёшь полегче.
Через год он нашёл «полегче» сам — молодую фитнес‑тренершу.
Квартира была оформлена на него.
— Ты сама всё на меня записывать хотела, — пожал плечами он. — Я платить ипотеку буду, ты всё равно без работы.
Вещи Марине он вынес в пакетах к подъезду:
— Ничего личного.
У подруг — свои семьи и кредиты, у сестры — однокомнатная с двумя детьми.
Марина сперва снимала комнату, подрабатывая где придётся — от уколов бабушкам на дому до мытья полов в кафе.
Потом случился пожар в доме, где она жила, её вещи сгорели вместе с чужими.
Страховки, естественно, не было.
В какой‑то момент она поняла, что проще ночевать в ночлежке, чем снова влезать в долги.
Так она и стала «бродягой».
При поликлинике её держала привычка.
Там был тёплый туалет, дешёвая столовая, а главное — люди, у которых ещё билось что‑то от её прежней жизни: запах хлорки, белые халаты, крики «сестра, капельницу!»
Марина иногда ловила себя на том, что мысленно комментирует их действия:
«Не так держишь иглу, девочка»,
«Не туда катетер повела, сейчас вена уйдёт»,
«Не туда ставишь капельницу, на этом сгибе всё сгорит».
Иногда она даже вслух бросала фразу вроде:
— Манжетку повыше подними, давление точнее будет.
На неё либо шикали, либо игнорировали.
— Тебя кто звал? — рявкнула как‑то молоденькая медсестра. — Иди, бомжуй дальше, не мешай.
— Да она просто приблудная, — хмыкнул охранник. — Медсестра, видите ли.
Слово «бродяга‑медсестра» к ней приклеилось, как жвачка к подошве.
Но однажды произошёл случай, после которого смеяться перестали.
Потому что Марина «взялась за дело» — и показала, чем отличается бродяжка от профессионала.
Это случилось в октябре, в промозглый день.
Небо нависало низко, дождь то начинался, то прекращался, люди забегали в поликлинику, стряхивая с курток капли.
Марина, как обычно, сидела на своей скамейке.
В руках — книга, уже потрёпанный учебник по сестринскому делу, который она спасла из огня, вытащив из закопчённого рюкзака.
— Тебе он уже не пригодится, — посмеивались другие обитатели ночлежки.
А она перечитывала.
Не потому что забывала — потому что мозг нужно всегда чем-то занимать, иначе совсем тяжело будет.
Вдруг у входа поднялся шум.
— Да аккуратнее вы! — крикнула женщина.
Марина подняла голову.
К поликлинике подъехала скорая, фельдшер и водитель выкатили каталку.
На ней лежал мужчина лет пятидесяти, серый, как это небо, с прижатой к груди рукой.
— Давление упало, — бросил фельдшер в сторону дежурной медсестры при приёмном. — Мы его к вам, кардиолога вызывайте.
— У нас не стационар, — сразу забеспокоилась та. — Что вы мне его привезли?
— Нам диспетчер так сказал, — фельдшер пожал плечами. — Кардиологический кабинет, проверить.
— У него лицо синее! — плакала женщина рядом, видимо, жена. — Он у меня прямо дома схватился за сердце!
Марина машинально встала, подошла ближе.
Медсестра, молодая девушка с ровно уложенным хвостом, суетилась, пытаясь подключить тонометр, капельницу.
— Сейчас, всё сейчас сделаем, не кричите, — говорила она нервно.
Фельдшер уже отвлёкся на заполнение бумаг.
Марина смотрела на мужчину и понимала: время идёт не на минуты — секунды.
Состояние нестабильное: дыхание поверхностное, губы синеют.
Девушка стала ставить катетер в руку.
Нервничала, проколола вену, кровь пошла по коже.
— Ой, — выдохнула, прижимая салфеткой. — Ну что ж так, а…
Марина шагнула ближе:
— В другую вену попробуй, в локтевом сгибе он сейчас спазмирован, бери кисть.
— Вас не спрашивали, — отрезала медсестра, даже не глядя на неё.
— Ты ему руку только испортишь, — Марина стала суровее. — У него давление падает, а ты время теряешь.
Мужчина закашлялся, глаза закатились.
— Он теряет сознание! — закричала жена. — Сделайте же что‑нибудь!
Кардиолог, которого вызвали по внутреннему телефону, ещё не подошёл.
В коридоре начали собираться люди: кто‑то из очереди, кто‑то из персонала.
— Я сказала, не лезьте! — медсестра сорвалась на крик. — Тут медработники есть, идите на улицу!
Кто‑то сзади усмехнулся:
— Смотрите, бомжиха учит, как капельницу поставить, дожили, не больница, а черти что.
Марина на мгновение почувствовала привычное желание отступить: «Не моё, не лезь».
А потом мужчина на каталке хрипнул так, как хрипели её пациенты в реанимации за минуту до клинической смерти.
Щёлкнул внутренний переключатель.
Марина одним движением оказалась рядом с каталкой.
— Отойди, — сказала она медсестре.
— Вы что себе позволяете?! — та возмутилась.
— Ты вену найти не можешь, — жёстко ответила Марина. — У тебя рука дрожит, девочка.
Она повернулась к фельдшеру:
— У вас есть доступ в вену?
Тот растерялся, потом кивнул:
— Стоял, но вылетел по пути…
— Катетер сюда, — Марина протянула руку. — И физраствор.
— Я не буду вам ничего… — начала медсестра.
Но в этот момент мужчина захрипел ещё сильнее, голова безвольно повисла на бок.
— Пульса нет! — завизжала жена.
Фельдшер выругался:
— Да чтоб вас…
Марина не ждала.
Оттолкнула каталку чуть в сторону, опустила спинку, чтобы выровнять поверхность, и начала массаж сердца.
Руки легли точно в центр груди, движения были чёткими, ритмичными, мощными.
— Ты… — медсестра стояла в ступоре.
— Звони кардиологу и в реанимацию районной больницы, — бросила Марина. — Говори: клиническая смерть, нужен дефибриллятор.
— Да кто вы такая?! — вдруг выкрикнул охранник, подбегая. — Немедленно отойдите от пациента!
— Я — медсестра реанимации с пятнадцатилетним стажем, — не останавливая компрессий, отчеканила Марина. — Если сейчас меня оттащишь — потом объяснишь его жене, почему ты не дал ему шанс.
Жена смотрела на неё, как на последнюю надежду.
— Пожалуйста, — прошептала. — Делайте… что надо.
Фельдшер, наконец, включился:
— Я фиксирую, — сказал. — Время начала массажа…
Через минуту под руки Марине сунули амбуш‑мешок.
— Вдох на тридцать, — коротко скомандовала она.
Фельдшер повиновался автоматически, словно в штабе:
— Раз, два, три…
Когда прибежал кардиолог с дефибриллятором, в холле стояла тишина, прерываемая только счётом и хрипом воздуха из мешка.
— Кто начал массаж? — от дверей спросил он.
— Она, — медсестра указала на Марину.
— Это бомжиха, — автоматом добавил охранник.
Кардиолог бросил на Марину быстрый профессиональный взгляд: положение рук, глубина нажатий, ритм.
— Продолжайте, — коротко сказал. — Заряд сто пятьдесят.
Никто больше не смеялся.
продолжение следует