Наташа стояла на табуретке, вешала новые шторы в детской — розовые, в мелкий цветочек, Маша сама выбирала. И тут Серёжа зашёл и встал в дверях. Молчал. Она сразу поняла — сейчас что-то будет.
— Мам говорит, ей тяжело в гостиной спать, — начал он, глядя куда-то мимо жены. — Там шумно. Машины ночью. Может, с Машкиной комнатой поменяем?
Наташа чуть не упала с табуретки.
— Подожди. Ты сейчас серьёзно?
— Ну а что такого? Маше семь лет, ей без разницы где спать. А мама пожилой человек, ей покой нужен.
Наташа слезла, аккуратно положила шторы на кровать дочери. Ту самую кровать, которую они полгода выбирали. С выдвижными ящиками, с бортиком от падения. Розовую, как Маша хотела.
— Серёж, мы два года на этот ремонт копили. Два года. Я от отпуска отказывалась, помнишь? Ты подработки брал. Маша сама цвет стен выбирала. Ты качели повесил. И теперь ты предлагаешь всё это отдать твоей маме?
— Не отдать, а поменять.
— На что поменять? На десять метров вместо четырнадцати? На комнату без нормального света?
Серёжа развёл руками, мол, а что делать.
Валентина Петровна переехала к ним три года назад. После операции на ноге. Врач сказал — месяц-два реабилитации, желательно чтобы кто-то присматривал. Серёжа тогда сразу: мама, переезжай к нам, мы же семья.
Наташа не возражала. Свекровь — не монстр какой-то, нормальная женщина. Готовить не любит, но и не лезет с советами. Телевизор смотрит тихо. С Машей иногда играет, когда настроение хорошее.
Месяц прошёл, два, полгода. Валентина Петровна прижилась. Диван в гостиной стал её диваном. Тумбочка — её тумбочкой. Шкаф они специально купили, чтобы вещи не по пакетам валялись.
Наташа как-то осторожно спросила мужа:
— Серёж, а мама когда к себе собирается? Нога же зажила давно.
— Ну она привыкла уже. И квартиру свою сдаёт, деньги получает. Зачем ей одной в трёхкомнатной болтаться?
Наташа тогда промолчала. Действительно, зачем.
А теперь вот это.
— Кто тебе это вообще сказал? — Наташа села на Машину кровать, уставилась на мужа. — Про комнату? Мама сама попросила?
Серёжа замялся.
— Ну, она Ленке позвонила. Ленка мне.
Ленка — это его сестра. Живёт в другом городе, приезжает раз в год на день рождения матери. Цветы привезёт, посидит два часа и уедет. Зато позвонить и научить — это всегда пожалуйста.
— То есть твоя мама пожаловалась твоей сестре, твоя сестра позвонила тебе, и теперь ты пришёл ко мне с этим предложением?
— А что не так?
— А то, что можно было бы для начала со мной поговорить. Я, между прочим, тоже в этой квартире живу. И Маша живёт. И комната — её.
Серёжа сел рядом на кровать. Пружины скрипнули.
— Наташ, ну пойми. Мама же пожилая. Ей шестьдесят восемь. Ей тяжело.
— Твоей маме тяжело бесплатно жить в нашей квартире?
— В смысле бесплатно?
Наташа встала, прошлась по комнате.
— Серёж, давай посчитаем. Твоя мама живёт у нас три года. За коммуналку платим мы. За продукты — мы. Даже лекарства я ей покупаю, когда в аптеку иду. При этом она получает пенсию двадцать пять тысяч. И сдаёт свою трёхкомнатную квартиру. За сколько, кстати, не знаешь?
Серёжа молчал.
— Я знаю. Тридцать тысяч в месяц. Сама слышала, как она по телефону с квартирантами разговаривала. Итого у твоей мамы пятьдесят пять тысяч дохода. Куда они идут, Серёж?
— Она откладывает. На чёрный день.
— Чёрный день у нас каждый месяц, когда счета за квартиру приходят. Знаешь, сколько мы за свет платим с её телевизором?
Валентина Петровна телевизор любила. Включала утром — выключала вечером. Сериалы, ток-шоу, новости по кругу. Наташа уже наизусть знала всех участников передачи про ДНК-тесты.
— Мам, может потише? — иногда просила она. — Маша уроки делает.
— Ой, да что там делать, во втором классе, — отмахивалась свекровь. — Я в её возрасте в огороде работала, а не уроки учила.
Наташа не спорила. Бесполезно.
— Ленка говорит, что мы должны маме условия создать, — продолжал Серёжа. — Она же не чужой человек.
— Ленка говорит? А Ленка маму к себе не хочет забрать? У неё трёхкомнатная квартира, между прочим. Муж, двое детей. Места хватит.
— У неё семья.
— А у нас что?
Серёжа поморщился. Наташа знала этот его жест — когда загоняют в угол, он начинает морщиться.
— Ты передёргиваешь.
— Нет, Серёж, я называю вещи своими именами. Твоя сестра живёт спокойно в своей квартире, мама ей не мешает. А мы тут крутимся вчетвером, и ещё должны комнату ребёнка отдать.
— Не отдать, а поменять.
— Серёжа, хватит. Ты сам понимаешь, что это значит. Маша останется в маленькой тёмной комнате, а твоя мама будет жить в большой светлой. И это справедливо, по-твоему?
Маша в это время была у подружки на дне рождения. Наташа специально договорилась, чтобы её забрали после школы. Хотела спокойно шторы повесить. Получилось не очень спокойно.
— Серёж, а ты вообще помнишь, как мы эту комнату делали?
— Помню.
— Как обои клеили втроём, потому что бригаду не потянули? Как ты ногу стремянкой отдавил? Как Маша плакала, что хочет розовые стены, а мы сначала голубые купили?
— Помню.
— Как качели три часа вешали, потому что в стене арматура оказалась?
— Помню, Наташ.
— И ты хочешь всё это забрать у дочери и отдать маме, которая три года живёт у нас бесплатно?
Серёжа встал, прошёлся по комнате. Взялся за качели, качнул.
— Мама говорит, ей спина болит на диване спать.
— Пусть кровать купит. Деньги есть.
— Кровать в гостиную не влезет.
— Значит, пусть к себе переезжает. У неё там три комнаты.
— Она одна боится.
Наташа села обратно на кровать и посмотрела на мужа. Внимательно посмотрела.
— Серёж, ты сам себя слышишь? Взрослая женщина, шестьдесят восемь лет, сама по магазинам ходит, сама с квартирантами договаривается, сама в поликлинику ездит. И боится одна жить?
— Ну, она говорит.
— Мало ли что она говорит. Я тоже много чего говорю. Но я не прошу выселить твою маму из её комнаты.
Вечером Валентина Петровна вернулась из магазина. Принесла себе творожок и бананы. Для себя она покупала отдельно, общие продукты — это Наташина забота.
— Серёженька, ты поговорил? — сразу спросила она сына.
— Поговорил, мам.
— И что?
Наташа вышла из кухни.
— Валентина Петровна, давайте я вам отвечу. Маша останется в своей комнате.
Свекровь поджала губы.
— Наташа, я думала, ты более понимающий человек. Я же пожилая женщина, мне нужны условия.
— Условия у вас есть. Своя квартира, три комнаты.
— Она сдаётся.
— Так выселите квартирантов.
— Это мой доход.
Наташа кивнула.
— Вот именно. Это ваш доход. А наша квартира — это наш дом. И комната дочери — это её комната.
Валентина Петровна посмотрела на сына.
— Серёжа, ты это слышишь? Что она мне говорит?
Серёжа молчал.
— Серёжа?
— Мам, Наташа права.
Свекровь чуть творожок не выронила.
— В смысле права? Я твоя мать. Я тебя родила, вырастила, ночей не спала.
— Мам, ты сдаёшь квартиру за тридцать тысяч. Плюс пенсия двадцать пять. За три года ты нам ни копейки не дала. Ни за свет, ни за еду.
— Я откладываю.
— На что?
Валентина Петровна открыла рот и закрыла. Наташа первый раз в жизни видела свекровь без ответа.
Ночью Серёжа не спал. Ворочался, вздыхал. Наташа тоже не спала, но молчала.
— Наташ, — наконец сказал он. — Я облажался, да?
— Немножко.
— Я просто не думал об этом так. Ну живёт мама и живёт. А про деньги как-то в голову не приходило.
— Три года не приходило?
— Она же мама. Разве можно с мамы деньги брать?
Наташа повернулась к нему.
— Серёж, никто не говорит брать с неё деньги. Но когда она сама предлагает — это нормально. Когда родители помогают детям — это нормально. А когда взрослая женщина с доходом пятьдесят пять тысяч в месяц живёт бесплатно у семьи с ребёнком и ещё требует лучшую комнату — это ненормально.
Серёжа долго молчал.
— Ленка меня убьёт.
— За что?
— За то, что я маме не угодил.
— Ленка пусть сама маме угождает. В своей квартире.
На следующий день Наташа забирала Машу из школы. Дочь болтала про подружку, про день рождения, про торт с единорогом.
— Мам, а почему бабушка Валя грустная была утром?
— Не знаю, Машунь. Может, сериал грустный посмотрела.
— А она мне сказала, что скоро переедет к себе.
Наташа остановилась.
— Что?
— Бабушка сказала, что она скоро уедет в свою квартиру. И что у неё там будет большая комната. И никто не будет шуметь. И что некоторые люди не ценят, когда им помогают.
Последнюю фразу Маша явно повторила дословно.
— Машунь, а ты расстроилась?
— Немножко. Бабушка иногда со мной в куклы играет. Но она громко телевизор смотрит, мне мультики не слышно.
Вечером Валентина Петровна сидела в гостиной, но телевизор не включала. Смотрела в стену.
— Мам, поговорить надо, — Серёжа сел рядом.
Наташа ушла на кухню. Их разговор — их дело.
Минут двадцать она гремела посудой, чтобы не слышать. Потом не выдержала, подошла к двери.
— ...я же вам не чужая, — голос свекрови дрожал. — Я думала, вы меня любите.
— Мам, мы тебя любим. Но это не значит, что Маша должна отдать свою комнату.
— Ленка говорит...
— Мам, хватит про Ленку. Ленка далеко. А мы здесь. И мы тебе три года помогали. Но ты должна понимать — это наша семья. Маша, Наташа и я. И детская комната — это Машина.
Валентина Петровна помолчала.
— Значит, я вам не нужна.
— Мам, не передёргивай. Ты нужна. Но ты взрослый человек. У тебя своя квартира. Своя пенсия. Свои деньги. Ты можешь жить как хочешь.
— Одна?
— Ты же не старая. Шестьдесят восемь — это не возраст.
Наташа ожидала скандала. Криков, слёз, обвинений. Но Валентина Петровна как-то быстро сдулась. Может, поняла, что сын не на её стороне. Может, устала воевать. А может, просто решила, что выгоднее уйти красиво — чтобы потом можно было всем рассказывать, как её выжили из семьи.
Через неделю она начала собирать вещи. Молча, методично. Наташа предложила помочь — отказалась. Серёжа предложил машину — согласилась, но так посмотрела, что лучше бы отказалась.
В день переезда Валентина Петровна зашла в Машину комнату. Долго смотрела на розовые стены, на качели, на кровать с ящиками.
— Красивая комната, — сказала она. — Жалко, что не для всех в этом доме место нашлось.
Наташа промолчала. Отвечать на такое — себе дороже.
Свекровь повернулась.
— Серёжу я родила и вырастила. А теперь он твой. Надеюсь, ты довольна.
И ушла, не попрощавшись с внучкой.
После переезда свекрови прошёл месяц. Серёжа ездил к матери каждые выходные. Возил продукты, помогал с мелким ремонтом. Наташа не возражала — это правильно.
Валентина Петровна звонила редко. Серёже — да, а ей ни разу. С Машей тоже перестала общаться, хотя раньше хоть иногда по телефону разговаривали.
— Бабушка на меня обиделась? — спросила как-то Маша.
— Нет, Машунь. Бабушка просто занята.
— А почему она мне не звонит?
Наташа не знала, что ответить. Не скажешь же ребёнку, что бабушка решила наказать молчанием всю семью разом.
Ленка позвонила через две недели. Не Серёже — Наташе. Видимо, решила поговорить напрямую.
— Наташа, я хочу понять. Вы что, мать на улицу выставили?
— Мы её в её собственную квартиру проводили. Трёхкомнатную.
— Она пожилой человек. Ей нужна помощь.
— Лена, твоей маме шестьдесят восемь лет. Она сама ходит в магазин, сама ездит в поликлинику, сама договаривается с квартирантами. Какая помощь?
— Моральная поддержка.
— За три года она получила от нас и крышу над головой, и еду, и оплату коммуналки. И ни разу не предложила хотя бы за свет заплатить.
— При чём тут деньги? Это же семья.
— Вот именно. Семья. А она захотела выселить внучку из детской комнаты.
Ленка помолчала.
— Мама говорит, вы её унизили.
— Мы сказали, что Маша останется в своей комнате. Если это унижение — извини.
— Серёжа мог бы и построже с тобой. Всё-таки это его мать.
Наташа положила трубку. Разговаривать дальше не было сил.
Серёжа вернулся от матери в воскресенье вечером. Сел на кухне, молчал.
— Что? — спросила Наташа.
— Мама сказала, что завещание переписала. На Ленку.
— Какое завещание?
— На квартиру. Раньше на нас с Ленкой пополам было. А теперь только на неё.
Наташа села напротив.
— И что ты чувствуешь?
Серёжа пожал плечами.
— Не знаю. Обидно, наверное. Мы её три года кормили, а теперь вот так.
— А Ленка что?
— Ленка сказала, что это справедливо. Потому что я «выбрал жену, а не мать».
Наташа покачала головой.
— Серёж, твоя мама получает пятьдесят пять тысяч в месяц. За три года это почти два миллиона рублей. Она хоть раз предложила что-то купить Маше? Или нам помочь?
— Нет.
— Вот и всё, что нужно знать.
Жизнь наладилась как-то незаметно. Гостиная снова стала гостиной — Серёжа вынес старый диван, поставили новый. Маленький, но удобный. Маша вечерами смотрела там мультики — без помех, без чужого телевизора за стеной.
Наташа повесила шторы в детской. Те самые, розовые, в мелкий цветочек.
— Мам, это моя комната навсегда? — спросила Маша.
— Навсегда, Машунь.
— А бабушка точно не вернётся?
Наташа помолчала.
— Бабушка теперь живёт у себя.
— Это хорошо, — сказала Маша. — Я её люблю. Но с ней было громко.
Серёжа как-то вечером сидел на кухне, пил чай.
— Знаешь, — сказал он, — мама мне позвонила сегодня.
— И что?
— Сказала, что Ленка к ней на Новый год не приедет. Дела, работа. А я, значит, должен приехать и всё организовать.
Наташа подняла бровь.
— И ты?
— Я сказал, что мы с тобой и Машей уже планы построили. Может, заедем на час поздравить.
— И что она?
— Сказала, что я неблагодарный. И что она зря столько лет в меня вкладывала.
Наташа вздохнула.
— Серёж, а ты жалеешь? Что мы её попросили уехать?
Он долго молчал.
— Не знаю. Иногда да. Всё-таки мать. А иногда думаю — правильно сделали. Маша теперь спокойно спит, ты не дёргаешься каждый вечер. И я тоже как-то легче стал.
— Но?
— Но она моя мать. И она обижена. И это никуда не денется.
Ночью Наташа лежала и думала. Они победили — Маша осталась в своей комнате. Свекровь уехала. Всё вроде бы хорошо.
Но Валентина Петровна переписала завещание. Перестала звонить внучке. При каждом удобном случае напоминает сыну, какой он неблагодарный. И Ленка теперь звонит не поздравить, а выговорить.
Победили ли они на самом деле — Наташа не знала.
Утром Маша качалась на качелях в своей комнате. Розовые стены, новые шторы, кровать с ящиками. Всё как мечтали.
Наташа стояла в дверях, смотрела на дочь.
— Мам, иди сюда!
— Качели на одного, Машунь.
— Ничего. Рядом постой.
Наташа подошла, взялась за верёвку качелей. Маша раскачивалась, смеялась.
Где-то в другом районе города Валентина Петровна сидела одна перед телевизором и рассказывала по телефону Ленке, как её выжили из семьи. А здесь, в этой комнате, семилетняя девочка качалась на качелях в своей детской.
Наташа держала верёвку и думала, что это, наверное, и есть правильный выбор. Даже если за него приходится платить.