Повествование о речке детства
Спускаемся к Вербам
Я бы слукавил, если бы начал рассказывать о шубинских речных истоках в привычной всем формулировке: «речка детства». «Речкой детства» для нас, шубинских мальчишек, была, скорее, Губерля.
Она бежала в трех километрах от села Шубино…
…и звенела перекатами да голосами кукушек так, что было слышно далеко на подходе.
А шубинская речушка, приток Губерли, разрезавший наше вытянутое село вдоль... Его как бы не существовало. Детское сознание не смогло (не захотело) объединить в речку череду отдельных затонов, родников, луж, прудов и оврагов.
Так и существовали сами по себе: Синий родник, Пруд за магазином, Большой пруд, Архипенковский пруд (Нижний; он же Пруд-Где-Расих-Спас-Лешку), Вербы (те самые затоны, берега которых были укреплены корнями могучих, а сейчас старых-престарых верб), Омуты с вьюнами, Овраг-К-Которому-Нельзя-Подпускать-Гусят, Озеро лилий для девочки с «грибной» фамилией…
Вьюны
Когда заканчивалась зима и солнце начинало подниматься раньше прежнего, я шел в Вербы, к нашему затону, испещренному следами коньков. Расчищал на льду небольшое оконце. Ложился на лед, приставив к «оконцу» ладони. На мою возню и легкий стук коленками поднимался из глубины затона сонный вьюн – друг моих летних забав. Он широко разевал рот – но что хотел сказать, мне было непонятно. Тогда я проделывал перочинным ножом дырку во льду, «кислородное окно». Попахивающая сероводородом вода рвалась из-подо льда, замочив мне колени. Вместе с водой выплескивались на лед серебристые чешуйки, почти такие же, как слюдинки в сланцевой породе. То был благодарный привет от жителей речки всем нам, береговодным, не страдающим от недостатка кислорода…
...С годами речные омуты обособились. Летом вода покрылась ряской. Берега зарастали травой. И прежде чем показать речку детства своим потомкам, приходилось долго оправдываться: «Вообще-то… Весной она шумная… Бурная… Ее не перейти… Все растаявшие снега Саринского плато собираются в Вербах… В половодье тут светопреставление!.. Вспоминать страшно… В школе нас отпускали на весенние каникулы дней на десять позже, дожидались, чтобы совпало с разгулом реки… Пережидали половодье на каникулах!..»
Чтобы быть убедительнее, я сопровождал молодых шубинских гостей выше по течению, к Большому пруду. Там вода, накопленная за земляной плотиной, хоть немного походила на нечто, оформляющееся в речку.
«Вот из-за нее… Весной задерживали каникулы!», – повторял я, набивая цену нашим Вербам, поясняя попутно, что вербы сохранились лишь на деревенской части реки. Верховья и средняя часть течения у нее оголены.
«Шумело тут – дай Боже!...» – повторял я. И жалел, что нет в живых ни отца, ни матери. Они бы подтвердили.
И вьюнов нигде не было. Никто в свой час не проковырял им дырку во льду.
Навесной мост
У мамы был строгий начальник. Чулков. Он командовал всеми врачами и фельдшерами района. Я к тому времени посмотрел в нашем клубе кино «Фантомас». И был уверен, что маска Фантомаса сделана из чулка. Поэтому медицинский начальник с говорящей фамилией связывался в моем воображении с киногероем и казался мне Фантомасом, воплощенным в образе строгого администратора. «Опять Чулков вызывает на совещание!» – говорила мама, и тем нагоняла на меня тревогу…
Совещание могло быть назначено хоть зимой, хоть летом. И маме обязательно нужно было на автобус и ехать в город. Чтобы «Фантомас» не разбушевался.
Один раз совещание захотели собрать в конце марта. Мама с утра пошла, как обычно, к автобусу. Но вернулась. «Там вода разлилась!», – сказала она и чуть не заплакала.
В конце марта наш речка на несколько дней становилась непреодолимой. Начиналось это вдруг, как на горных речках. Снег таял, паводковая вода прибывала, а потом вместе с наезженными над переправами льдинами, вместе с соломой из проулков, пересекавших речку, вместе с тропинками, с хоккейными полями на зеленых ледяных поверхностях омутов, с клюшками из верб, со всем, что наросло на лед за зиму – сдвигалась и устремлялась вниз по течению, набирая скорость. Вербы звенели льдинами, шумели, выли дурной собакой.
Мой отец вслушивался в рёв паводка и снисходительно оценивал его усилия: «Разве это страшно? Это не страшно. Вот когда я был ребенком, СтрашнАя неделя действительно была страшнОй. А сейчас так, игрушки…»
Какое-то время детства я даже думал, что «Страшная неделя» перед Пасхой так называется, потому что разлились и разбушевались наши Вербы. А отцу говорил: «Ты просто вырос – и тебе теперь не страшно! Взрослым никогда не страшно!».
– Еще как страшно! – спорила мама и, вернувшись с полдороги, думала, как же ей попасть на тот берег, на автобус.
– Чулков меня съест! – говорила она и смотрела на часы. До автобуса оставалось каких-то полчаса.
И тогда я вспомнил, что Вовка Ш. всю зиму строил за нашим огородом странное сооружение. Галерея – не галерея. Мост – не мост. Настил – не настил.
Он, пользуясь тем, что снег лежит высоко, набивал поперечины на стволы верб, далеко вверху. Связывал их проволочными веревками. Получалось что-то, отдаленно похожее на навесной мост над рекой. «Отдаленно» – потому что Вовка работал без плана. Там доску прибьет, там жердь пристроит. В общем, работал как муравей, ведомый инстинктом. Но к концу зимы он завершил-таки свое странное сооружение. И стал ходить в школу, из своей заречной Оторвановки, по этому мосту. Мост скрипел под ним, гвозди, вытягиваемые из сырого дерева Вовиным шагом, выли, вербы раскачивались от западного циклона, грозя разрушить всю Вовину работу. Но Вовка смело шел вперед.
Про этот мост я и сказал маме, сам до конца не понимая, правильно ли делаю. Может, лучше промолчать, скрыть его, пусть мама сидит дома. За пропущенное совещание поругают – и забудут. А вот если с моста она сорвется – это уже не исправить.
Утопая в мокром снегу, мы пришли к Вовкиному мосту. По кривым жердям, как по трапу, мама легко взобралась на деревянные мостовые фермы. «Не очень и страшно, – сказала она. – Только вниз не смотреть!». И потихоньку, пробуя ногой опору, как на льду, стала двигаться вперед.
Крутились водовороты под мостом, исчезали в небытие комья снега, гудела от напора воды застрявшая между вербами жердь...
А я весь собрался, напряг мышцы и даже не думал – знал, что будет, если мама сорвется с ненадежной верхотуры в мутное ледяное варево нашей реки. Я брошусь туда же, чтобы подставить маме плечо и вытянуть ее из смертельного котла. Брошусь без страха. Брошусь без мысли. Брошусь, потому что готов заступиться и спасти.
Потихоньку-потихоньку, мама перебралась через весенний рев, мартовскую скорость и рисковую непредсказуемость ситуации. Помахала мне рукой и помчалась на автобус. А я вытирал со лба холодный пот с растворенным в нем ужасом, еще не понимая, что эта переправа что-то изменила во мне, что-то липкое утянула из осторожной души, что-то новое решительно воздвигла где-то там, в непонятных моих детских глубинах сознания и подсознания, что-то выстроила – в хмурой темени самостановления… И все это было связано с Вербами.
Уголки счастья
…Зеленая лента Верб, разрезавшая Шубино, состояла для нас из отдельных уголков, и каждый представлял свою ценность для мальчишеского счастья. Синий родник на северо-западной окраине села – это грибная поляна, где на клочке земли, унавоженном скотом (водопой!), росли шампиньоны.
Большой пруд – эта мягкая теплая вода, на которой мы учились плавать (фотографируя пруд, я даже подсознательно завалил горизонт, чтобы вспомнить, как быстрое тело скользит по воде – как с горки!).
Большой пруд – это светлая глина, из которой лепили посуду для сестер.
И овраг за плотиной, вырытый весенним половодьем (там удобно было выжимать после купания наши сатиновые трусы).
Вербы – это огороды со всей их поэзией поочередного вызревания немудрёных деревенских посадок (редиска, огурцы, помидоры, укроп, конечно, – именно он наполнял ложбину ручья терпким ботанико-гастрономическим запахом).
А рядом с цивилизованными посадками – сочный борщевик (не тот, что Сосновского, свой родной, безобидный), морковник со стеблями, покрытыми мягкими волосками…
И везде по берегам – цветы, цветы.
Ниже по течению. Урочище Саратовка
Выбравшись из Шубино, наша спокойная (летом!) речка устремлялась от Архипенковского пруда к Саратовке. На этом участке она утопала в глубоком овраге, вырытом в тучных чернозёмах. Барахталась там, булькала то ли от восторга, то ли потеряв надежду выбраться из черноземных тенёт, и всегда воскрешала опаску детства: не упустить сюда гусят, которых ты пасёшь. Если стадо исчезло в непролазных зарослях здешнего оврага – его оттуда никак не выгнать. Сиди и жди, пока гусятам надоест играть в доморощенных индейцев.
Но чернозёмы заканчивались у подножия скалистого холма. И там, пробежав немного под скалами, успокаивалась и речка, образовав небольшой Саратовский пруд.
Вот он, вид на речку со скал нынешнего урочища «Саратовка». Шубино – на горизонте.
Долину реки видно здесь уже не по вербам, а по зелёной расцветке пышной прибрежной травы среди выжженных солнцем холмов.
Скалы, под которыми бежала, а зимой застывала речка, очень помогали нам в лыжных походах.
Под ними можно было развести небольшой костерок и согреть чай. А воду взять – на речном перекате, побулькивающем в снежной прогалине. Зимой скалы блестели ледяной изморозью. Летом – серебристой слюдой, какой много в здешних сланцах. Всё солнечно перекликалось с пескариной чешуей, когда наши зимние забавы перетекали в летние рыбалки.
При нас на фундаментах уже разрушенного поселка росли высокие кусты полыни, в них прятались какие-то перламутровые жуки. Нам казалось, что это «светлячки». Мы закрывали их в ладонях и пытались рассмотреть сквозь пальцы свечение, но зеленый перламутр не светился, лишь отсвечивал в беспечных лучах нашего детства. Вот такие там были берега Мрязоургана – «зелёно-перламутровые».
И родниковая вода в затонах была перламутровой. Особенно когда цвела черемуха или падал в воду тополиный пух. Хоть Перламутровкой речку называй.
Вид сверху
А ещё позже, уже будучи взрослым, я увидел гидрологические справочники и карты и узнал, что речка нашего Шубино «сосчитана»: она имеет название (Мрязоурган), ее гидрологические характеристики описаны и опубликованы (1).
Пришло также понимание, что это речка не только нашего детства. Своей её когда-то звали жители хутора Казенно-Саратовский (уже упомянутая соседняя с нами Саратовка!).
За Саратовкой лежало озеро Светлое: вот где надо бы начинать разговор про рыбалку и про весёлую «слюду» с пескариных боков! Озеро Светлое – синее блюдце в окантовке камыша (с белыми кувшинками и желтыми кубышками). По этому блюдцу – рябь от игры пескаря и ельца, приводящая нас в возбуждение первобытного добытчика, рыбака или охотника. Это озеро мы не раз видели сверху, с самой высокой скалы, нависающей над водой, – сланцевого останца.
Потом лежало озеро Долгое с песчаным островом у самого берега, «сценой» для наших дикарских нагих плясок – от избытка чувств…
Если бы «разуть глаза» и с той же высоты проследить все пунктиры воды от Светлого в обе стороны, на север и на юг, – мы как раз и увидели бы нашу речку, как на карте. От её истоков у Синего родника до её впадения в Губерлю в районе татарской деревни Ишаново.
Но в таком виде речка открылась гораздо позже. Это не детское – связывать уголки удовольствия и радости в систему, в единую и целостную систему, хоть водную, хоть жизненную.
В Ишаново
Мрязоурган был речкой детства также для жителей деревни Ишаново. Несколько лет назад я был на встрече ишановцев и слушал рассказы бывших жителей села про детство.
И во всей красе там присутствовала наша общая речка, нижняя часть её течения.
Рима Сафутина (Мирсаитова), поэтесса в душе, родилась в Ишаново, вместо воспоминаний она прочитала несколько стихотворных строк про речку:
«Прямо у деревни горы возвышались.
Мряска протекала у подножья гор.
На санках зимой мы весело катались,
Радовало нас солнце, снега и простор.
Река полноводной когда-то была,
Весной выходила за свои берега.
В верховьях реки отвесный был яр,
Другой был пологий, за ним – перевал.
Текла речушка Мряска, как помню, говорю.
И звонким перекатом впадала в Губерлю…».
Мряска
Название Мрязоурган, похоже, – башкирское или татарское (башкиры поселились в наших краях раньше).
Этот гидроним в разных его вариациях (Мрязеурган, Мрязоурган, Мрязь-Аурган), скорее всего, самое древнее географическое наименование нашего края, как и все гидронимы.
Рима Сафутина (Мирсаитова): «Здравствуйте, Юрий! Сегодня в интернете пыталась разобраться в этимологии слова «мряс» («маряс»). Но нашла только упраздненную административно-территориальную единицу в Башкирии (название с корнем мряс), а также Мраса – приток р. Томь в Сибири. Описание есть, значение непонятное. Есть слово «мирас» со значением «наследие» – казахское. Самой интересно стало, теперь бы найти выходцев-старожилов нашей деревни, может объяснили бы».
Так что значение названия, его происхождение еще предстоит выяснить.
...Украинские и русские переселенцы, появившиеся здесь с 80-х годов XIX века, – название Мрязоурган, похоже, не приняли. Но и своего не придумали. Просто как и мы, мальчишки, прагматично расчленили всю гидросистему на участки: там «Вербы» с огородами, там «Большой пруд» – рукотворное создание в верховьях Мрязоургана… А там милые душе «копанки» – череда искусственных водоемов возле огорода, призванных сохранить воду в засушливое лето. Ведущим среди этих имен было «Вербы»…
«Пойдем в Вербы!», – эта фраза понятна любому шубинцу.
Татары из Ишаново ласково называли свою речку Мряской. А иногда придумывали для нее другие, домашние, имена.
Рима Сафутина (Мирсаитова): «На реках есть более широкие места, похожие на затоны. А глубокую воду называли по-татарски «куль» («озеро»). Так вот, таким участкам реки жители давали свои названия с именами мужчин, в основном. Например, Исхак-куле, Баки-куле, как будто они им принадлежали, наверно для того, чтобы различать. А самое главное, оказывается, на р. Губерля есть одно название: Нурий-куле. Нурий – это мой дед, в деревне с таким именем никого больше не было. Это для меня стало открытием!!! На поляне напротив Нурий-куле на правом берегу р. Губерля мы и отдыхали в тот день <когда была встреча – Ю. Ш.>».
...Мы еще вернемся к нашей речке. Расскажем, как жили Вербы в разные годы (они ведь полны историей!)... Мы расскажем также о сезонных изменениях мира Верб… О туманах ранней весны и бурных разливах весны поздней… О ледяных родниковых струях лета, в которых выживали только вьюны (если позаботиться о вентиляции)… О прозрачном зеленоватом льде над затонами, сквозь который, как в аквариуме, видно зеленую растительность… Об осеннем дыме огородных костров над поверхностью воды...
Про Исхак-куле, Нурий-куле и прочие «озера» нижнего течения Мрязеургана мы тоже постараемся рассказать.
Мы ещё не раз отправимся в эти Вербы! В наши Вербы! На нашу Мряску! К нашим запушённым тополиным пухом Исхак-куле и Баки-куле.
Я был на многих реках Европы и Азии. Но самая красивая из них – какая? Точно! Наша! Наша многоликая и многоименная речушка, весело протянувшая по 60-70-м годам прошлого столетия, по годам нашего детства, свои скромные тринадцать километров, пробежавшая свою громадную дистанцию от нашего рождения до взросления.
Публикация из архива (2018.08.05) обновлена и дополнена.
Что читать:
Мрязоурган URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мрязоурган
А здесь – про природу-блогера: