Зинаида сидела на кухне, тупо глядя в выцветший линолеум, и слушала, как за стенкой надрывается телевизор. Толик, её законный супруг, с утра пораньше уже врубил ящик и теперь, судя по звукам, досматривал футбол, попивая, компот, который она вчера сварила из последних яблок. В животе урчало, на душе скребли кошки.
Поселок, где они жили, назывался Сосновка, но сосен там уже лет двадцать как не осталось — вырубили. Остались кривые заборы, вечно разбитая дорога да магазинчик «Продукты» на углу. Хозяина там звали Арсен, мужик кавказской наружности, но с сибирской хваткой. Он здесь уже лет пятнадцать, как обосновался, прижился, обрусел, но акцент иногда проскальзывал, особенно когда он злился. А злился он часто. Взгляд у Арсена был цепкий, а на толстой шее висела золотая цепь. Поговаривали, что в лихие девяностые он где-то на югах хорошо отметился, потому и сбежал в такую глушь. Сейчас воровал по-мелкому, цивилизованно, ведя знаменитую «амбарную книгу» — толстую общую тетрадь в коричневой обложке, куда аккуратным почерком записывал долги всех алкашей и горемык поселка.
Зина с Толиком в этой тетради были на особом счету. Жили они, как перекати-поле. Толик числился вроде как сварщиком в фермерском хозяйстве, но денег оттуда приносил редко, больше гордость тешил, что он при деле. Зина мыла полы в местном фельдшерском пункте и в конторе у фермера — работа грязная, платили копейки, но хоть какие-то деньги. Деньги эти, впрочем, исчезали с калейдоскопической быстротой, проваливаясь в черную дыру под названием «долг Арсену».
А долг все не уменьшался. Он рос, как сорняк. Сначала брали хлеб и чай «со слоном». Потом, когда у Толика кончился табак, он махнул рукой и велел записать несколько пачек «Примы». Потом, после тяжелого дня (который он провел, лежа на диване и чиркая ногтем по газете), ему захотелось пивка.
— Зин, ну чего, я же вчера Петровича свинью помогал разделывать. Организм требует разрядки. — говорил он, даже не глядя на жену.
И пошло-поехало: полторашка светлого, к пиву сухарики, потом сигареты кончились, потом захотелось чего-нибудь мясного, тушенки какой подешевле. И все это — «под запись». Зина и сада была не без греха: когда Толик засыпал пьяный, она тоже бегала к Арсену за шоколадкой или пачкой печенья к чаю, чтобы хоть как-то подсластить эту серую жизнь. Тоже в долг, конечно, в тетрадочку.
И вот в минувшую пятницу Арсен поймал Толика за локоть прямо у крыльца магазина. Не отпускал, смотрел тяжело, цепочка золотая на солнце блестела.
— Толь, слушай сюда, — сказал с таким напором, что у Толика ноги к земле приросли. — Ты мне, дорогой, сорок две пятьсот должен. Я твою фамилию уже три раза в новой тетради написал, старая кончилась. А где деньги брать будешь? Ты мне скажи. Я не банк, что полгода кредитовать вашу семью.
— Арсен, ну как только шабашка будет… — залепетал Толик, отводя глаза и рассматривая щербатый асфальт под ногами. — Фермер собрался забор ставить, там работа на пару дней, я сто процентов получу…
— Забор он год ставить собирается, — перебил Арсен, и его кадык дернулся. — Я этот забор уже из твоих слов построил. Всё, лавочка прикрывается. Если завтра денег не будет, я участковому позвоню. Пусть приходит, телевизор ваш описывает, стиралку и что там еще есть. У вас, вроде, утюг новый, Толь? Опишут. И холодильник ваш опишут, хоть и старый.
Толик пришел домой и рухнул на кровать, лицом к стене. Зина металась по кухне, не зная, за что хвататься. Из продуктов в доме было только полпачки макарон, лавровый лист да соль. Она подошла к комнате, застыла в дверях.
— Чего он сказал-то? — тихо спросила она, глядя на широкую спину мужа в засаленной майке-алкоголичке, на которой уже невозможно было разобрать первоначальный цвет.
Толик молчал. Потом глубоко вздохнул, и, не поворачиваясь, бросил в пространство:
— Сорок две с половиной. Завтра опись придет.
Зина ахнула и прижала руки к груди. Эта сумма была для них фантастической. Они за полгода столько не зарабатывали. Она села на табуретку и заплакала, размазывая слезы.
— Что ж делать-то, Толь? Что ж делать? Может, сходить к бабе Кате, занять? У неё вроде родственники из города приезжали, может, оставили чего?
— У бабы Кати дочь в городе снимает квартиру, она сама вечно без денег, — буркнул Толик в стену, даже не меняя позы. — И не даст она, потому что мы ей должны с позапрошлого года за картошку.
Зина смотрела в окно на грязный сугроб, который таял прямо на глазах, превращаясь в серую жижу, Толик в стену с отклеившимися обоями, на которых явственно проступали следы пятен сырости. И вдруг он подал голос, даже не меняя позы, будто говорил не с ней, а сам с собой, размышлял вслух:
— Зин… А Арсен на тебя давно косится. Я же вижу, не слепой. Как ты заходишь, он из-за прилавка выползает, глаз не сводит, прямо раздевает взглядом. Ты баба еще ничего, в теле, если приодеться… — он запнулся, подбирая слова. — Сходила бы ты к нему вечерком, как магазин закроет. Поговорила бы по-душам. Может, договорилась бы… Глядишь, и долг простит, и на жизнь перепадет. А то жрать хочется, Зин.
Зина перестала плакать. Ей показалось, что она ослышалась. Она медленно повернула голову и уставилась на спину мужа, на его засаленную майку с дыркой под лопаткой, на его волосатые ноги в трениках с пузырями на коленях, которые он носил уже третий год подряд.
— Ты… ты это чего, Толь? — голос у нее сел, стал хриплым и чужим. — Ты куда меня посылаешь? Ты охренел совсем, старый пень? Я тебе кто?
— Да не посылаю я, — лениво отозвался он, наконец-то поворачиваясь на другой бок и глядя на нее исподлобья мутными глазами. — Я предлагаю вариант, как семью спасти. Жить-то мы хотим? Или хочешь, чтобы участковый телевизор забрал? Арсены ты давно нравишься. Я ж говорю, он как увидит тебя, так прямо слюни пускает. Ты сходи, поговори ласково, попроси. Может, он по-человечески войдет в положение. Мужики они такие, на ласку ведутся.
— Ты… ты меня продаешь, что ли? — Зина вскочила с табуретки, схватила со стола поварешку и запустила в мужа. — За полторашку пива продаешь, пьянь подзаборная! Мужик называется! Глаза б мои не глядели!
— А ты не ори, — спокойно, даже как-то лениво ответил Толик. — Не ори, говорю. Сама жрешь не меньше моего. И шоколадки в долг берешь, я знаю. Я видел тетрадку, там и твои записи есть. Так что не строй из себя святую. Жить захочешь, пойдешь. Или иди достань эти сорок две пятьсот где хочешь, хоть на трассу выходи, может, дальнобойщики помогут.
Зина задохнулась от гнева и обиды. Она хотела еще что-то кинуть в мужа, но под руку попалась только пустая кастрюля, и она с грохотом швырнула её на пол. Толик даже не дернулся, только прикрыл глаза.
— Ори громче, соседи услышат, — философски заметил он. — А я спать. Решай. Или ты, или участковый.
Он отвернулся к стене и через пять минут уже похрапывал. Зина осталась среди ночи с пустым желудком и пустой душой. Она просидела до утра, тупо глядя в темное окно и думала. Думала о том, как она сюда попала. Вспоминала молодость, когда Толик, видный мужик в кожаной куртке, ухаживал за ней, носил на руках, обещал золотые горы. А теперь лежит, пускает слюни в подушку и предлагает ее, жену, другому мужику за еду.
Утром Толик встал, как ни в чем не бывало. Прошел на кухню, открыл пустой холодильник, постоял над ним минуту, будто надеясь, что там материализуется еда, потом повернулся к Зине.
— Ну чего сидишь, как сыч? Решение приняла? Или так и будем голодать?
Зина молчала, сжав губы в тонкую нитку.
— Значит, не решила. Ну, смотри. Сейчас участковый приедет, телевизор заберет. Он у нас хоть старый, но еще работает. И стиралку. Чем стирать будешь? Руками в корыте?
— Замолчи, — тихо простонала Зина. — Замолчи, гад.
— Я-то замолчу, — Толик почесал волосатое пузо. — А долг не замолчит. Иди умойся, что ли, причешись. А то в таком виде даже Арсен не позарится.
Зина встала, будто ее пружиной подбросило. Подошла к мужу, посмотрела ему в глаза. В них не было ничего — ни стыда, ни жалости, ни любви.
— Убью я тебя когда-нибудь, Толь, — сказала она спокойно. — Ножом пьяного прирежу.
— Ну так сядешь, и что толку? — он даже усмехнулся. — Иди лучше к Арсену. Толку больше.
И Зина пошла.
Она оделась в единственное приличное платье, давно вышедшее из моды, синее в цветочек, которое висело в шкафу лет пять, надела туфли на маленьком каблуке, подкрасила губы старой помадой. Посмотрела на себя в мутное трюмо — баба еще ничего, прав Толик. Морщины, конечно, есть, но фигура сохранилась, грудь высокая, талия есть. Волосы только посеклись, но она их собрала в пучок, чтоб не бросалось в глаза.
Вечером, когда магазин закрылся и последний покупатель ушел, Зина подошла к железной двери склада, который был пристроен к магазину с тыльной стороны. Руки дрожали, в голове билась одна мысль: «Господи, прости меня, грешную». Она постучала. Тишина. Постучала еще раз, громче.
Дверь открылась. На пороге стоял Арсен. Без верхней одежды, в белой рубашке с коротким рукавом, из-под которой виднелись массивные предплечья, покрытые черной густой шерстью. Цепочка поблескивала в свете одинокой лампочки над дверью. Он удивленно поднял брови, но в глазах мелькнуло что-то хищное, понимающее.
— Зина? Ты чего? Случилось что? — голос его звучал участливо, но Зина чувствовала фальшь.
— Арсен, — начала она и запнулась. Язык не слушался, слова комом стояли в горле. — Пусти поговорить. На пару слов.
Он посторонился, пропуская ее внутрь. Склад пах мышами и еще чем-то сладковатым. В углу стоял старый диван, накрытый пледом, и маленький столик с недопитой бутылкой коньяка и одним стаканом.
— Садись, — кивнул он на диван, а сам сел напротив на ящик из-под водки. — Рассказывай.
Зина села на краешек дивана, руки зажала между колен, чтоб не дрожали. Молчала, собираясь с духом. Арсен не торопил, смотрел на нее спокойно, выжидающе.
— Арсен, ты прости нас, — выпалила она на одном дыхании. — Толик дурак, я дура. Денег нет, вообще нет. Ни копья. Ты же знаешь, какие у нас заработки. Участковый придет, опишет все. А у нас и описывать нечего, только телевизор старый да стиралка. А долг… долг большой, мы не отдадим. Никогда не отдадим.
Она подняла на него глаза, полные слез. Арсен слушал, не перебивая, поглаживая пальцами толстую золотую цепь.
— Я знаю, что не отдадите, — сказал он наконец. — Я потому и прикрыл лавочку. Сколько можно кормить всю деревню? У меня самого семья в городе, дети учатся, им деньги нужны. А вы берете и не отдаете. Нехорошо, Зина. Не по-людски.
— Знаю, — всхлипнула она. — Всё знаю. Но нет у нас ничего.
Она замолчала, понимая, что говорит не то, не о том. Арсен тоже молчал, изучая ее взглядом. Потом встал, подошел к ней, сел рядом на диван. Совсем близко. Зина вжалась в спинку, чувствуя запах его одеколона, смешанный с запахом пота и коньяка.
— А ты сама-то, Зина, — сказал он тихо. — Ты же красивая баба. Зачем тебе этот Толик? Лежит на диване, пьет, ничего не делает. А ты работаешь, полы моешь, спину гнешь. За что ты его так любишь?
— Да какая любовь, Арсен, — выдохнула она. — Привычка. Клетка одна на двоих.
— Ну, раз клетка, надо вылетать, — он положил свою тяжелую ладонь ей на колено. Зина дернулась, но не убрала его руку. — Я помочь могу. И долг прощу и еды дам. И даже деньгами помогу, если надо. Но ты же понимаешь, Зина, ничего просто так не бывает. Ты пришла ко мне сама. Сама пришла, слышишь?
— Слышу, — прошептала она, глядя в пол.
— Вот и хорошо, — Арсен убрал руку, встал, подошел к столу, налил в стакан коньяка, выпил залпом. — Останешься сегодня до утра. И тогда завтра твой Толик получит свои сигареты и пиво. А долг я вычеркну. Прямо сейчас могу при тебе вычеркнуть. Согласна?
Зина подняла на него глаза. В них больше не было слез.
— Согласна, — сказала она, и голос ее прозвучал будто из бочки.
Арсен достал из ящика стола ту самую амбарную книгу, раскрыл на странице с фамилией Толика, крупно написал поперек всей страницы красным фломастером: «Оплачено», и поставил размашистую подпись.
— Гляди, Зина. Больше ничего не должны. Чистые вы теперь.
Он подошел к ней, взял за руку, поднял с дивана, притянул к себе. Она не сопротивлялась. Только закрыла глаза, чтоб не видеть его лица, цепочки, противного золотого блеска.
Утром она уходила со склада чуть свет. Арсен, довольный, сунул ей в руки полный пакет: в нем колбаса, масло, консервы, шоколадка, блок сигарет «Винстон», каких Толик отродясь не курил, и две бутылки пива.
— Передавай привет мужу, — усмехнулся Арсен на прощание. — И еще приходи, если что. Договорились?
Зина молча кивнула и побрела домой, неся пакет. Ноги гудели, внизу живота тянуло, но больше всего тянуло на душе — гадко, мерзко.
Дома Толик еще спал. Она прошла на кухню, выгрузила продукты в пустой холодильник. Поставила на стол бутылку пива, положила блок сигарет. Села и стала ждать, когда муж проснется.
Он проснулся часа через два. Вышел, почесываясь, зевая, увидел на столе сигареты и пиво, потом заглянул в холодильник, и глаза его полезли на лоб.
— Ого! — присвистнул он. — Зинка, ты чего, правда сходила? Ну ты баба! Молодец!
Он подошел к ней, хлопнул по плечу, будто она выполнила обычную работу по дому.
— Ну, давай рассказывай, как срослось? Долг-то простил?
— Простил, — деревянным голосом ответила Зина. — В тетрадке красным написано «оплачено».
— Во дает! — засмеялся Толик, открывая пиво. — А я говорил, что он на тебя глаз положил. Чуйка у меня, как у зверя. Теперь, главное, чтобы не зажрался. Если что, опять сходишь. А чего, нормальный вариант. И сыты, и пьяны, и долгов нет.
Зина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то умирает. Последняя надежда, что он хоть взглянет с укором, хоть промолчит виновато. А он радовался, как ребенок, набивая рот колбасой, которую она принесла ценой своего тела.
— Ты понимаешь, что ты меня продал? — тихо спросила она.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулся он, жуя. — Не продал, а в дело пустил. Семью спас. Без меня бы ты что делала? Голодала бы. А так вон, видишь, все хорошо. И долг списали, и жратва есть. Жить можно.
Зина замолчала. Поняла, что говорить бесполезно. Он не поймет. Для него это сделка, удачная, выгодная.
Прошла неделя. Продукты таяли на глазах. Зина не ходила к Арсену, надеялась, что это был разовый выход, кошмарный сон, который не повторится. Но Толик думал иначе.
В субботу вечером, когда продукты совсем закончились, а денег по-прежнему не было, Толик подошел к Зине, которая сидела и штопала его носки. Подошел, хлопнул по плечу, как старого дружка.
— Ну чего, Зинка, собирайся. Сходи к Арсену, отработай нам на ужин. А то жрать нечего, а мне бы пивка холодненького, и рыбки какой к нему. Вон, у него в магазине вяленая появилась, вкусная. Сходи, а?
Зина уронила носки на пол. Посмотрела на мужа долгим взглядом. Он стоял перед ней, уверенный, довольный, с легкой улыбкой на лице. И в этой улыбке не было ничего, кроме спокойной наглости.
— Ты что, Толь, охренел окончательно? — тихо, зло спросила она. — Мало тебе было? Хочешь, чтоб я теперь постоянно к нему бегала?
— А чего такого? — удивился он. — Дело-то житейское. Ты ж не монашка, чего ломаться? Один раз была, второй раз будешь. Ему же понравилось, судя по подарку. А нам выгода. Ты подумай, Зин, мы же теперь вообще работать не будем. Ты будешь к нему ходить, он нам и еду, и выпивку, и даже деньгами, может, подкидывать будет. А я дома посижу, телевизор посмотрю. Красота же!
— Ты… ты… — Зина вскочила, сжав кулаки. — Ты мразь, Толик! Ты последнюю совесть потерял!
— А совесть, Зин, — перебил он, и улыбка сползла с его лица, сменившись холодной злостью. — Совесть мы в тот вечер вместе с тобой на складе оставили. Ты пошла — значит, согласилась. А теперь не строй из себя недотрогу. Или ты думала, что разок сходила и всё, отмазалась? Нет, дорогая. Теперь это твоя работа. Моя — думать, как нам жить, твоя — добывать. Всё честно.
Он сел напротив нее, положил ноги на стол, закурил ее же сигарету, которую она принесла.
— Так что собирайся, Зина. Иди, наводи марафет. Скажешь Арсену, что я послал, что мы договорились. Он поймет, он мужик умный. Скажешь, что теперь на постоянной основе, если он не против. И попроси побольше. А я пока телевизор посмотрю.
Зина стояла посреди кухни и смотрела на него. На его наглую рожу, на его грязные ноги на столе, на его самодовольную ухмылку.
— Значит, на постоянной основе? — переспросила она безжизненно.
— Ага, — кивнул Толик, не глядя на жену, уставившись в телевизор. — Договаривайся там по-нормальному. Скажи, что мы люди не гордые, на всё согласные. Лишь бы сыты были.
Зина медленно подошла к двери, повязала платок. На минуту замерла у порога, обернулась. Толик уже не смотрел на нее, он был увлечен какой-то передачей про рыбалку.
— Толь, — позвала она.
— А? — отозвался он, не поворачивая головы.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Что ты со мной сделал?
— Да что я сделал? — он раздраженно обернулся. — Я тебе жизнь устроил! Ты жрешь колбасу, как барыня. Не ной! Иди давай, пока я добрый.
Зина вышла. На улице было холодно, ветрено, грязно. Она шла к магазину, не чувствуя ног. В голове билась одна мысль: «Как же так? Как я до этого дожила? За что?»
На складе Арсен встретил ее с понимающей улыбкой. Увидев ее лицо, он даже не стал ничего спрашивать, просто обнял, прижал к себе, погладил по голове, как собачку.
— Ну, тихо, тихо, — бормотал он. — Всё хорошо. Твой прислал? Я знал, что пришлет. На постоянку?
— На постоянку, — прошептала Зина, уткнувшись мужчине в грудь, чтобы не видеть его довольного лица.
— Отлично, — Арсен отстранился, заглянул ей в глаза. — Тогда так и сделаем. Ты будешь приходить ко мне три раза в неделю, вечером. А я буду вам давать продукты, сигареты, выпивку и еще немного деньгами. Нормально?
— Нормально, — кивнула Зина, глотая слезы.
— Ну, вот и договорились. Раздевайся, Зина. Дело есть дело.
Она разделась. Медленно, механически, как робот. Арсен смотрел на нее с хищным блеском в глазах. А она смотрела в стену, на какой-то старый плакат с изображением экзотических фруктов, и думала о том, что эти фрукты она никогда в жизни не пробовала. Другая жизнь, которая прошла мимо.
Домой она вернулась за полночь. В пакетах было еще больше, чем в прошлый раз: две булки колбасы, огромный кусок сыра, масло, сгущенка, три блока сигарет, несколько полторашек пива и даже какая-то водка. И три тысячи рублей деньгами, которые Арсен сунул ей в карман «на мелкие расходы».
Толик не спал, ждал. Увидев добычу, довольно потер руки и принялся выгружать продукты в холодильник, напевая какую-то дурацкую песню.
— Молодец, Зинка! — похвалил он. — Ценный работник! Смотри, сколько всего! И деньги даже дал! Вот это мужик, уважаю. Теперь заживем!
Зина молча прошла в ванную, заперлась и долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя липкую грязь этой ночи. Но грязь была не снаружи, она была внутри. И никакой водой ее было не отмыть.
Она сидела на кухне, смотрела в стену и слушала, как за стеной Толик снова смотрит телевизор, теперь уже попивая пиво и закусывая колбасой, которую она принесла. За окном светало. Серый, холодный, безнадежный рассвет нового дня. И Зина вдруг четко, ясно осознала, что этот день ничем не будет отличаться от вчерашнего. И завтрашний не будет. И послезавтрашний. Она будет ходить к Арсену три раза в неделю, а Толик будет сидеть дома, пить пиво и смотреть телевизор. И так будет всегда. Потому что они нашли способ. Удобный, простой, не требующий усилий. Супер-удобный способ не работать и жить на халяву.
Вопрос, который она задавала себе раньше: «Я жертва или мы просто два маргинала?» — отпал сам собой. Ответ был очевиден. Она и жертва, и маргиналка одновременно. Жертва обстоятельств, жертва мужа, жертва своей слабости. И маргиналка, потому что выбрала этот путь. Согласилась. Пошла. Один раз, второй, третий. И теперь уже не остановиться.
Выхода нет. Есть только Толик, Арсен и эта бесконечная, безысходная жизнь в поселке, где все друг про друга всё знают, но молчат, потому что у каждого свои грехи.
Она встала, подошла к окну. На улице уже было светло. По грязной дороге брела соседская собака, худая, облезлая, с поджатым хвостом. Зина посмотрела на нее и вдруг увидела себя. Такая же худая, облезлая, с поджатым хвостом, которая бегает по команде хозяев за подачкой.
Из комнаты донесся голос Толика:
— Зин, а Зин! Ты чего там застыла? Иди лучше пожрать свари, чего-нибудь новенького, из тех продуктов.
Зина закрыла глаза. Коротко, сухо всхлипнула. И пошла варить макароны. Потому что макароны — это единственное, что она еще умела делать хорошо в этой жизни. А всё остальное... всё остальное уже не имело значения.