- Ты что, не поняла? - противный голос Ирины Ивановны дребезжал и срывался от возмущения. - Сева переводит мне зарплату пятнадцатого числа каждого месяца. А первого еще и аванс. С двадцати трех лет, между прочим. И ты будешь переводить.
Свекровь хозяйничала на нашей кухне, не спрашивая ничьего разрешения. Не спросив даже сына, ладно уж меня. Она по-хозяйски отодвинула табурет, который мы с Севой купили за неделю до свадьбы, и села за стол. Потом она схватила мою любимую чашку, которую я привезла из родительской квартиры.
Чашка эта была мне дорога, хотя ничего особенного в ней не было. С ней было многое связано, из нее еще пила моя бабушка.
- Ирина Ивановна, - сказала я чужим, каким-то ватным голосом, я изо всех сил старалась не сорваться и не поссориться. - Я не совсем понимаю, что вы сейчас имеете в виду.
- А что тут понимать? - свекровь сверлила меня глазами. - Я деньгами вашими распоряжаться буду. Потому что вы еще неопытные, ветер в голове. Вы все растранжирите. Знаю я таких.
Она отставила чашку и потянулась за овсяным печеньем. На краю чашки остался бордовый полумесяц от ее помады.
Мне стало не по себе, противно и брезгливо. Появилось чувство, похожее на ревность. Почему, по какому праву эта женщина вторгается в наше семейное пространство морально и физически? Она хватает мои вещи, пытается диктовать свои условия в моем доме, на моей кухне.
До свадьбы Сева не рассказывал мне про то, как и на что он тратит деньги, которые зарабатывает. Да я, собственно, и не спрашивала. Хотя мы жили в одной квартире и совместно вели хозяйство.
Мне было неловко спрашивать. Ну как это? Это же невоспитанность - спрашивать про деньги! Боже мой, меня же воспитывали совершенно иначе! Тем более деньги - это что-то такое меркантильное. Моя мама всегда говорила:
- Главное, дочка, чтобы на книги хватало.
Вот и весь ее финансовый ликбез.
Собственно, на книги нам и хватало. На все остальное - по-разному. Но я доверяла будущему мужу априори и не задавала неудобных вопросов про доходы и расходы.
И вот сейчас я узнаю от моей свекрови, что сын постоянно носит ей деньги. А она выдает ему по необходимости. Так было «до». Но в последнее время что-то изменилось. Видимо, аппетиты свекрови выросли. Видимо, Севиной зарплаты хватать перестало на хотелки Ирины Ивановны, и она решила исправить ситуацию за счет меня.
А может, узнала от Севы, что меня повысили недавно. И, наверное, подумала, что деньги уходят мимо.
- Нет, - сказала я.
- Как это? - Ирина Ивановна даже привстала с табуретки, заглянула мне в глаза.
- Очень просто, - сказала я. - Я не буду переводить вам зарплату. Это мои деньги. Я их заработала. При чем здесь вы? Какое отношение вы имеете к этим деньгам? В общем-то, и к деньгам сына вы тоже непричастны. Но они уже на вашей совести. А свое я вам не отдам.
Свекровь обиженно поджала губы, но замолчала.
После того разговора она стала приходить к нам каждый день. Видимо, рассчитывала переломить меня. Каждый божий день в пять часов вечера, ровно к моему возвращению с работы она ждала меня у подъезда. Или в подъезде, или уже в квартире. У Севы был запасной ключ, и он, конечно же, отдал его маме.
- Ты пришла в нашу семью и разрушаешь ее, - говорила Ирина Ивановна, ее губы кривились, будто от лимона. - Плюешь на наши семейные традиции. Наш уклад. Я вырастила сына одна. Знаешь, каково это? Его отец ушел, когда Севочке было три года. Ушел к какой-то парикмахерше с накладными ногтями. И я тянула все сама. Сева всегда мне помогал. Потому что он понимает, что такое благодарность.
Я молчала, научилась молчать. Потому что любое слово использовалось против меня, перекручивалось, выворачивалось наизнанку. Эта женщина испытывала патологическую потребность все вокруг контролировать, включая наши жизни и финансы.
- Я поговорю с Севой, - шипела свекровь. - Так и знай. И тебе не поздоровится. Он все поймет. Я открою ему глаза. Поверь, он выберет мать. Вот увидишь! Потому что мать - это святое. А таких, как ты, будет миллион!
Три ночи подряд я лежала рядом с Севой и смотрела в потолок, на котором фары проезжающих машин рисовали светлые полосы. Полосы эти были похожи на прутья клетки, и я думала о том, что попала в какую-то странную семью. В какой-то заповедник, где действуют свои законы, непонятные мне.
В нормальных семьях молодые сами распоряжаются своими деньгами. С той лишь разницей, что кто-то отдает всю зарплату жене, а в других семьях муж и жена вкладываются в общий бюджет на равных.
В пятницу я позвонила подруге Лерке. Просто не выдержала созерцать «мою вторую маму» каждый вечер. Просто хотелось сбежать из этого сумасшедшего дома.
- Слушай, - сказала я, - пошли завтра в кино? И потом в кафе, там такой лагман божественный с домашней лапшой.
Мы пошли, смотрели какую-то французскую комедию, и я смеялась так, что у меня текли слезы и болели скулы. А Лерка шептала:
- Тише, тише.
Но я не могла остановиться. А потом мы ели лагман. Я заказала еще самсу с тыквой и молочный суп с рисом.
- Как там было вкусно, - говорила я Севе вечером, а он смотрел на меня с завистью. - Представляешь, я потратила почти три тысячи! Кино, кафе, еще книжку себе купила.
Сева молчал.
- А хочешь, поедем в пансионат на выходные? - спросила я через неделю. - Там озеро, сосны, шведский стол. И сауна, представляешь?
- Хочу, - сказал он.
- Ой, - я прижала ладонь ко рту, - я забыла. У тебя же нет своих денег. А маме ты не можешь сказать, что это для нас, для нашего отдыха. Она же не даст, правда?
Его лицо сделалось каким-то безжизненным. Сева отвернулся к окну, и мне стало его жалко. Но я знала, что жалость - это яд. Жалость разъедает все, к чему прикасается.
Сева был на кухне, когда я вернулась с работы. Сидел на той самой табуретке, а перед ним стоял стакан с чаем, остывшим, с мутной пленкой на поверхности.
- Я позвонил маме, - сказал он, не глядя на меня. - Сказал, что больше не буду переводить ей зарплату.
Я не знала, что ответить, просто молча стояла с пакетом с мандаринами. Они пахли так сильно, что мне казалось, весь мир пропитан этим запахом. Запахом детства, Нового года и апельсиновых корок на горячей батарее.
- И что она сказала? - спросила я.
Сева как-то неестественно засмеялся.
- Сказала, что это ты во всем виновата. Это ты меня настраиваешь против матери. А еще сказала, что я предал ее.
Он замолчал, и я ждала, потому что чувствовала - это еще не все.
- А потом я забронировал нам пансионат. На эти выходные, - вдруг сказал Сева. - Озеро, сосны, шведский стол.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько гордости, детской, чистой, что я чуть не расплакалась.
- Сам? На свои деньги?
Сева гордо кивнул, не размениваясь на слова.
Ирина Ивановна звонила ему раз двадцать, но Сева не брал трубку. На шестой раз она написала мне сообщение: «Ты увела моего сына. Я тебя никогда не прощу».
Я прочитала, пожала плечами, удалила.
Потом Сева рассказывал, как в детстве мечтал поехать на море, но мама всегда говорила, что денег нет. С тех пор как Сева пошел работать, он начал спонсировать мать. Точнее, не спонсировать, спонсорство - это все-таки единоразовая акция. А это уж как зарплата.
Он переводил матери деньги каждый месяц, пятнадцатого числа. Но они куда-то девались, растворялись, исчезали, как вода в песке.
- Поедем летом на море, - сказала я. - На свои деньги. Мы же давно мечтали.
Сева кивнул. В ту ночь я спала так крепко, как не спала с самой свадьбы. И мне снился родной двор и бабушка, которая протягивала мне чашку и говорила:
- Пей, внучка, пей, это твое.