В то утро я допивала уже вторую чашку кофе и пыталась дописать статью для одного блога о цветах. За окном моросил дождь, и на душе было смутно. Ровно в десять раздался звонок. Я глянула на экран: свекровь.
С ней мы обычно созванивались по праздникам, и то чаще по инициативе мужа. Поэтому, когда я увидела её имя, сразу поняла – что-то случилось. Или кому-то что-то понадобилось.
– Леночка, здравствуй, дочка! – голос Валентины Ивановны звучал так сладко, будто она малиновое варенье ела. – Не разбудила?
– Здравствуйте, Валентина Ивановна. Нет, я уже работаю.
– Работаешь, работаешь, – заворковала она. – Ты у нас такая трудолюбивая, золотые руки. Мы тут с роднёй посоветовались и решили, что поминки по тёте Клаве лучше всего у вас провести. У вас же квартира большая, светлая. И ты так вкусно готовишь, не чета этим кафешкам – там всё химия одна.
Я замерла. Поминки. Тётя Клава – это сестра её покойного мужа, жила в деревне, я видела её пару раз на семейных сборах. Сухонькая старушка, которая всё время молчала и сидела в углу.
– Валентина Ивановна, а когда планируете? – спросила я осторожно, хотя внутри уже всё сжалось.
– В субботу, через две недельки. Сорок дней как раз будет. Мы немного, человека четыре-пять: я, тётя Нина с дядей Гришей, Алка с Серёжей и баба Зоя. Димка наш, ну и ты, конечно. Человек десять всего.
Десять человек – это для неё немного. Я представила нашу трёхкомнатную квартиру, которая после такого застолья будет напоминать поле боя.
– Хорошо, – сказала я, понимая, что отказать не смогу. Дима бы не понял.
– Вот и славно! – обрадовалась свекровь. – Я завтра заеду, обговорим меню. Ты уж прости, что беспокою, но ты же у нас настоящая хозяйка.
Вечером я рассказала мужу. Дима сидел в кресле с телефоном, смотрел какие-то ролики.
– Дим, твоя мама звонила. Поминки у нас будут.
Он поднял глаза, улыбнулся:
– Ну да, она говорила. Тётю Клаву все уважали, надо проводить достойно. Ты же сможешь?
– Смогу, – вздохнула я. – А продукты? Кто покупает?
– Мама сказала, что они что-то принесут. А ты основное сделай. Ты же у меня умница.
Умница. Он всегда это говорил, когда нужно было, чтобы я что-то сделала.
На следующий день Валентина Ивановна приехала с толстой тетрадкой. Она разулась в прихожей, окинула взглядом коридор, заглянула в зал.
– Хорошо у вас, чистенько. Димка молодец, квартиру такую отхватил.
Квартиру мы покупали три года назад. Свекровь тогда помогла с долей, но мы ей эти деньги отдали сполна. Я не стала напоминать.
Мы прошли на кухню. Она села за стол, раскрыла тетрадь.
– Значит, так, Леночка. Записывай. Первое – холодец. Две кастрюли, не меньше. Тётя Клава холодец уважала, чтоб прозрачный был, как слеза. Ты умеешь такой делать?
– Умею, – кивнула я.
– Второе – селёдка под шубой. Но не как ты обычно делаешь, с яблоком, а по-нашему, с укропом. Тётя Клава яблоки не любила.
Я снова кивнула.
– Пирожки. С капустой, с картошкой и с рисом и яйцом. И кулебяку с рыбой обязательно. Тётя Клава обожала кулебяку.
– Валентина Ивановна, – перебила я. – А может, что-то купить готовое? Например, пирожные или салаты? Чтобы стол разнообразнее был.
Она посмотрела на меня с лёгким укором.
– Что ты, Леночка! Готовое – это не то. Домашнее всегда лучше. Ты же у нас мастерица.
– Но это же большой объём. Я работаю, мне нужно время.
– А ты вечерами, вечерами, – замахала она руками. – Или в выходные. Димка поможет, если что.
Димка помогает на кухне только открывать банки.
– Валентина Ивановна, а насчёт продуктов… У меня бюджет ограничен. Может, скинемся?
Свекровь поджала губы. Повисла пауза. Она сложила руки на груди.
– Лена, ну как же неудобно получается. Мы же родня. Мы придём, помянем, каждый что-то принесёт. Ты не думай, тётя Нина обещала свой салат, я кутью сварю. А ты уж основное блюдо. И потом, вы с Димой лучше живёте, у вас квартира, машина. Вы не обеднеете.
Я почувствовала, как в груди закипает раздражение. Логика «богатые должны бедным» работала безотказно. Мы с Димой оба работаем, платим ипотеку (да, мы выплатили большую часть, но всё равно), машина у нас старая, «Логан» 2012 года. Но для родственников из посёлка, у которых дом, огород и куры, но вечно нет денег на нормальную еду, мы – олигархи.
– Хорошо, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я сделаю.
– Умница, дочка! – Валентина Ивановна просияла и продолжила диктовать. – Ещё закуски: буженину, языки, сырную тарелку. И торт обязательно, «Наполеон». Тётя Клава «Наполеон» обожала.
Она исписала полтетради. Когда она ушла, я села на табуретку и долго смотрела в окно. Десять человек, куча еды, две плиты и одна я.
Вечером Дима застал меня за составлением списка покупок. Я подсчитала приблизительную сумму: около двенадцати-пятнадцати тысяч.
– Дим, посмотри, – протянула я листок. – Это только продукты.
Он глянул мельком.
– Нормально. Мама же сказала, они тоже принесут. Не парься.
– А если не принесут?
– Принесут, – отмахнулся он и уткнулся в телефон.
Я хотела сказать, что на мою зарплату копирайтера пятнадцать тысяч – это ощутимо. Что мы планировали поменять резину на машине. Но он уже слушал какой-то подкаст.
Следующие две недели я жила на кухне. В перерывах между статьями пекла, варила, жарила. Холодец застывал в мисках на балконе. Кулебяка с лососем и рисом золотилась в духовке. Пирожки с капустой, картошкой, яйцом выстраивались рядами на противнях.
Я купила самую лучшую семгу, свежайшую телятину для буженины, дорогой пармезан. Потратила почти шестнадцать тысяч. Надеялась, что тётя Нина принесёт свой салат, а свекровь – кутью.
Дима иногда заходил на кухню, тыкал пальцем в тарелки:
– Ух ты, красиво. А это что?
– Рыбный пирог.
– Круто. Мама будет довольна.
Мама. О том, что я буду чувствовать, никто не думал.
В пятницу вечером, накануне поминок, я накрыла стол. Достала любимую скатерть, которую мама привезла из Греции, расставила салатники, хрустальные тарелки (тоже мамин подарок), разложила приборы. Стол ломился: холодец в хрустальной вазе, селёдница с шубой, буженина, тонко нарезанные языки, сыры, маринованные грибочки, пирожки горкой, и в центре – огромная кулебяка, румяная, с колосками из теста.
Я сделала фото и отправила маме. Мама ответила: «Красота! Ты молодец. Но почему ты одна готовила?».
Я не ответила. Что тут скажешь.
Дима лёг спать пораньше, чтобы завтра быть свежим. А я ещё долго сидела на кухне, пила чай и смотрела на это великолепие. Внутри было странное чувство. Не гордость, не радость. Какая-то тревога, будто перед бурей.
Я легла заполночь, но уснула не сразу. Вспоминала, как покупали эту квартиру. Свекровь тогда оформила долю на Диму, а вторую половину выкупали у её брата. Денег не хватало, и я отдала все свои сбережения, которые мама копила мне на свадьбу – около восьмисот тысяч. Дима клялся, что мы вместе, что это наш общий дом. Я верила.
Теперь я думала: а стоило ли?
Утром я встала пораньше, поправила салфетки, протёрла пыль. В двенадцать начали подходить гости.
Первыми приехали тётя Нина с дядей Гришей. Тётя Нина – высокая громкая женщина с перманентом, дядя Гриша – молчаливый, с большим животом. Они зашли, даже не разувшись, протопали на кухню в уличной обуви. Я только вздохнула – потом мыть.
Тётя Нина окинула стол цепким взглядом.
– Ой, а чего это селёдка так нарезана? Крупновато, – сказала она вместо «здравствуйте». – И пироги какие-то бледные, наверное, духовка слабо греет.
Я замерла.
– Здравствуй, тётя Нина. Проходи, раздевайся.
– Да мы пройдём, – махнула она рукой и села за стол, продолжая рассматривать еду.
Дядя Гриша молча налил себе рюмку и выпил, даже не помянув.
Потом приехала Алка с мужем Серёжей и сыном-подростком. Алка – двоюродная сестра Димы, вечно недовольная, с крашеными чёрными волосами и тонкими губами. Серёжа – худой, лысоватый, безработный, везде ходил с кислым лицом. Сын уткнулся в телефон.
– Привет, – бросила Алка, кинула куртку на кресло и сразу направилась к столу. – О, холодец. А почему светлый?
– Потому что прозрачный, – ответила я. – Тётя Клава любила прозрачный.
– Ну, не знаю, – скривилась Алка. – Моя свекровь всегда с морковкой делает, желтенький. А тут вода водой.
Последней пришла баба Зоя – старая, сгорбленная, с палочкой. Она перекрестилась на иконы, вздохнула и села с краю.
Валентина Ивановна пришла с кастрюлькой кутьи. Поставила на стол, поцеловала меня в щёку.
– Молодец, Леночка. Красиво как.
Я выдохнула. Хоть кто-то оценил.
Сели за стол. Дима разлил водку. Выпили, помянули. А потом начался пир.
Алка ткнула вилкой в кулебяку, отломила кусок, пожевала.
– Слушай, Серёж, – повернулась она к мужу. – Масло, наверное, не сливочное. Экономит. Чувствуется маргарин.
Серёжа кивнул, не жуя.
У меня внутри всё перевернулось.
– Алла, масло сливочное, 82%, – сказала я как можно спокойнее. – Из того же магазина, откуда вы, я смотрю, ничего не принесли.
Алка покраснела.
– Ой, какие мы нежные. Подумаешь, замечание нельзя сделать. Я ж по-родственному, совет даю.
– В моём доме за мою еду? – я встала. – Не надо мне таких советов.
Валентина Ивановна замахала руками:
– Девочки, хватит! Лена, ну что ты в самом деле? Они ж не со зла. Алка, помолчи.
Алка поджала губы и уставилась в тарелку.
Дядя Гриша наворачивал пирожки, не обращая ни на кого внимания. Тётя Нина то и дело вставляла:
– А соли маловато. А здесь перец не чувствуется.
Я сидела и смотрела на них. Они ели мою еду. Ели с аппетитом, но каждое слово было как пощёчина. И никто не сказал спасибо. Никто.
Дима сидел с телефоном, делая вид, что читает что-то важное. Баба Зоя молча жевала и иногда поднимала глаза на иконы.
Я вдруг почувствовала такую усталость, что захотелось лечь и закрыть глаза. Но я не могла. Я должна была улыбаться, подливать чай, подавать новые тарелки.
– Лен, а где компот? – спросила Валентина Ивановна.
– Сейчас принесу.
Я пошла на кухню, достала трёхлитровую банку с компотом, налила в кувшин. Руки дрожали. Я смотрела в окно на серое небо и думала: зачем я это терплю? Почему должна?
В комнате дядя Гриша уже начал рассказывать анекдот. Все засмеялись. А я стояла на кухне и сжимала кувшин так, что побелели костяшки.
Именно тогда во мне что-то щёлкнуло. Я поставила кувшин на стол, вытерла руки и спокойно пошла в спальню. Села на кровать и включила таймер на телефоне. Пятнадцать минут.
Я буду ждать. А потом они узнают, что бывает, когда не ценят чужой труд.
Я сидела в спальне и смотрела на таймер. Пятнадцать минут. Этого времени должно хватить, чтобы они успокоились и продолжили пировать, ничего не подозревая.
Из кухни доносились голоса. Сначала было тихо, но потом разговор разгорелся с новой силой.
– А я говорю, сейчас не те продукты пошли, – это тётя Нина вещала на всю квартиру. – Раньше и мясо было мясо, и масло масло. А сейчас одна химия.
– Так и холодец потому не держится, – поддакнула Алка. – Желатин, наверное, пожалели.
Я сжала кулаки. Желатина я положила ровно столько, сколько нужно. Холодец застыл идеально, но они же не видят, они только языками молотят.
Дима что-то ответил, но слов я не разобрала. Потом заговорила Валентина Ивановна:
– Дим, а ты что всё в телефоне? Посиди с нами, поговори.
– Да я тут работу смотрю, мам.
Работу. Он смотрел ютуб, я видела краем глаза, когда проходила мимо.
– Работа работой, а семья важнее, – наставительно сказала тётя Нина. – Ты жену свою воспитывай. А то она у тебя обидчивая слишком. Слова ей не скажи.
Я встала с кровати и подошла к двери. Прислушалась.
– Да нормальная она, – вяло ответил Дима. – Просто устала.
– Устала она! – передразнила Алка. – А мы не устаём? Я вообще с утра до ночи на ногах. И ничего, не жалуюсь. А эта дома сидит, за компьютером стучит. Работа называется. Не то что мы на заводе.
Алка работала администратором в салоне красоты. На заводе она никогда в жизни не была. А её муж Серёжа вообще нигде не работал, потому что искал себя. Уже третий год искал.
– Тише вы, – шикнула баба Зоя. – Услышит ещё.
– А пусть слышит! – повысила голос Алка. – Правду говорить не грех. И вообще, где она ходит? Ушла и сидит там. Нехозяйственная.
Я усмехнулась. Нехозяйственная. Это я-то, которая две недели на кухне пропадала.
В этот момент я поняла, что больше ждать не буду. Таймер показывал десять минут, но ждать смысла не было. Они не успокоятся, не станут добрее. Они будут поливать меня грязью, пока не уйдут.
Я выключила таймер и вышла из спальни. Но не через кухню, а через маленькую прихожую, которая соединяла спальню с коридором и кухней с другой стороны. Там, у входа, были свалены куртки гостей, их сумки, пакеты.
Я заглянула в кухню через приоткрытую дверь. Они сидели ко мне спиной. Алка что-то рассказывала, размахивая вилкой. Дядя Гриша накладывал себе вторую порцию холодца. Тётя Нина пила чай с пирожком.
Валентина Ивановна сидела ближе всех, но смотрела в другую сторону.
Я сделала шаг. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошла к столу со стороны, где стояла кулебяка. Почти целая, только один край надрезали. Схватила большое блюдо и бесшумно скользнула обратно в прихожую.
– А ветер на улице сегодня сильный, – сказала тётя Нина. – Я шла, чуть не улетела.
Никто ничего не заметил.
Я поставила кулебяку на пол у двери, рядом с кучей обуви. Вернулась. Теперь моя цель – холодец. Хрустальная ваза, тяжёлая.
Я взяла её обеими руками, прижала к груди и сделала шаг назад. В этот момент Алка резко обернулась. Я замерла. Она смотрела прямо на меня, но взгляд был рассеянный.
– Алка, передай соль, – попросил Серёжа.
Она отвернулась к столу. Я выдохнула и скользнула в прихожую.
Ваза встала рядом с кулебякой. Руки дрожали.
Дальше пошло легче. Селёдку под шубой я забрала вместе с салатницей. Буженину и языки – на одной большой тарелке. Сыры, грибочки, соленья – всё уходило в прихожую. Пирожки я просто ссыпала в пакет, который нашла в кармане своей куртки.
– А где салфетки? – спросил дядя Гриша. – Кончились.
– В ящике, под телевизором, – крикнула Валентина Ивановна.
Я замерла с пакетом пирожков в руках. Если кто-то пойдёт за салфетками, он пройдёт через прихожую. Увидят.
Но никто не пошёл. Серёжа лениво встал, прошёл в комнату, пошарил в ящике и вернулся с новой пачкой. Пронесло.
Я забирала всё, что можно было забрать. Торт «Наполеон» – огромная коробка, его даже не открывали. Вазу с конфетами. Фрукты. Даже компот, который я только что налила в кувшин, я вылила обратно в банку и забрала трёхлитровую банку.
Когда на столе остались только грязные тарелки, пустые рюмки, огрызки хлеба и пара салфеток, я остановилась и оглядела свою работу. Выглядело так, будто здесь прошло стадо голодных животных, которые смели всё подчистую.
Я вышла в прихожую. Мои сокровища лежали грудой. Я распахнула входную дверь и начала выносить пакеты на лестничную площадку. Холодец, кулебяка, пирожки, торт – всё встало у стены. Потом вернулась в спальню, надела пальто, взяла ключи, кошелёк и телефон.
Глубоко вздохнула и зашла в кухню через главный вход, поправляя шарф.
– Я на пять минут, в магазин, – сказала я как можно беззаботнее.
– Ага, давай, – махнула рукой Валентина Ивановна, даже не подняв головы. Она смотрела в телефон.
Я вышла, закрыла дверь, подхватила пакеты и потащила их к лифту. Погрузилась в кабину, нажала кнопку первого этажа. В лифте я смотрела на себя в зеркало. Щёки горели, глаза блестели. Я улыбнулась.
В машине я аккуратно сложила всё в багажник. Кулебяка не поместилась, пришлось поставить на заднее сиденье. Потом села за руль, выехала со двора и поехала в парк, что в паре километров от дома.
Там я припарковалась у входа, купила в автомате стаканчик кофе и села на лавочку. Телефон лежал в кармане. Я ждала.
Прошло двадцать минут. Тишина.
Потом ещё пять.
И вдруг телефон завибрировал. Дима.
Я сняла трубку.
– Лен, ты где? – голос у него был странный, растерянный.
– В магазине, – спокойно ответила я. – А что?
– В каком магазине? Ты уже полчаса ушла.
– Ну, очередь большая. А что случилось?
Пауза. Он что-то говорил кому-то в стороне, я слышала приглушённые голоса.
– Лен, тут такое дело… Еда куда-то делась.
– Какая еда?
– Вся. Ну, которая на столе была. Исчезла.
Я отпила кофе. Вкусный, горячий.
– Не знаю, Дим. Наверное, родственники съели. Они же так аппетитно критиковали, видимо, проголодались.
– Лен, ты чего? – он не понимал. – Там пусто. Совсем пусто. Даже торта нет.
– А ты поищи хорошо. Может, они спрятали, чтобы никто не съел? Ладно, я скоро.
Я положила трубку и выключила звук.
Телефон тут же загорелся снова. Дима. Потом Валентина Ивановна. Потом Алка. Сообщения посыпались одно за другим.
Я не читала. Сидела на лавочке, смотрела на голые ветки деревьев и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от кофе. От того, что я наконец-то сделала то, что должна была сделать давно.
Через полчаса я завела машину и поехала обратно. Всё равно когда-то нужно возвращаться. И я хотела видеть их лица.
Я поднималась в лифте и чувствовала, как колотится сердце. Пакеты остались в багажнике – я специально не стала ничего заносить. Пусть сначала увидят пустой стол. Пусть прочувствуют.
Дверь я открывала медленно. В прихожей было тихо, только из кухни доносился голос тёти Нины. Такой противный, визгливый.
– …Да как она посмела! Это ж надо быть такой дрянью! А ещё невестка называется! Мы к ним с душой, а она…
Я вошла в кухню и остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. Картина маслом: все сидят за столом. Стол пустой, если не считать трёх солёных огурцов в тарелке (моих, кстати, солёных) и полбуханки чёрного хлеба. Дима стоял у окна, сжимая в руке телефон. Лицо красное, взгляд растерянный.
– О, вы ещё здесь? – спросила я как можно веселее. – А я думала, вы уже разошлись. Забрали свои пустые сумки, так сказать.
Все разом обернулись. Алка открыла рот и закрыла. Тётя Нина побагровела. Дядя Гриша смотрел на меня, как баран на новые ворота. Только баба Зоя сидела с опущенными глазами и молчала.
– Ты что творишь, Лена? – зашипела Валентина Ивановна. Голос у неё был уже не масляный, а злой, скрипучий. – Ты позоришь нас перед роднёй! Мы тут сидим, как нищие!
Я медленно прошла к столу, отодвинула свободный стул и села. Сложила руки на груди.
– Валентина Ивановна, а что именно я позорю? То, что я две недели вкалывала на этой кухне? Или то, что ваша дочка, – я кивнула в сторону Аллы, – назвала мою еду маргариновой? Или то, что вы все пришли с пустыми руками и с полным ртом претензий?
– Так это уважение к старшим! – взвизгнула тётя Нина и даже привстала. – Мы старшее поколение! Мы можем критиковать! А ты, молодая, должна слушать и учиться!
– Ах, старшее поколение, – я усмехнулась. – Ну, давайте, поуважайте меня тогда. Где ваш подарок на стол, тётя Нина? Где тот салат, который вы обещали принести? Или ваш салат только в чужих ртах вкусный?
Тётя Нина открыла рот и закрыла. Она явно не ожидала такого отпора.
– Мы думали, ты приготовишь, – буркнул дядя Гриша. – Ты ж лучше готовишь, чем наши.
– Лучше? – я приподняла бровь. – Тогда почему я только что слышала, что холодец жидкий, кулебяка из дешёвого маргарина, а селёдка крупно нарезана? Где логика, дядя Гриша? Либо я готовлю лучше, и тогда вы жуёте и молчите, либо я готовлю плохо, и тогда вы едете в кафе. Выбирайте.
Он уткнулся взглядом в пустую тарелку.
Тут встряла Алка. Она вся прямо кипела от злости, губы тонкие, глаза узкие.
– Да мы никогда больше к тебе не придём! Слышишь? Ноги нашей здесь не будет! Ты – позор семьи! Позор!
– Аллочка, – я повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. – Ты даёшь расписку? В письменной форме? А то припрётесь через месяц на мой день рождения с таким же постным лицом. Или на Новый год. Вы же любите халяву.
Она аж задохнулась от возмущения. Серёжа, её муж, который всё это время молчал, вдруг подал голос:
– Димон, ты жену свою успокой. А то мы обидимся и уедем. И больше никогда не приедем.
Дима, мой золотой муж, наконец отлепился от окна и подошёл ко мне. Он положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как эта рука дрожит. То ли от злости, то ли от неловкости.
– Лен, ну правда, – сказал он тихо. – Перебор. Извинись. Они же уедут.
Я посмотрела на него. В его глазах была только одна мысль: лишь бы мама не расстраивалась, лишь бы все разошлись миром. Обо мне он не думал.
– Дима, – сказала я спокойно. – Твоя мама дала мне список продуктов. На шестнадцать тысяч рублей. Ни копейки денег. Я всё купила. Я две ночи не спала, варила этот холодец, пекла эти пирожки. Где спасибо? Где «Лена, дай бог тебе здоровья»? Их нет. Но как только я даю сдачи – я виновата.
– Мы тебе вернём, – неожиданно сказала Валентина Ивановна. Она смотрела в стол, теребила край скатерти.
– Правда? – усмехнулась я. – Ну, давайте. Прямо сейчас. Шестнадцать тысяч. Сюда, на стол.
Она замялась. Посмотрела на тётю Нину. Тётя Нина отвернулась.
– Ну… не сразу. Попозже. Как соберём.
– Как обычно, – я вздохнула. – Ладно. Еда в багажнике. Сейчас я её принесу. Но только при одном условии.
Все насторожились. Даже баба Зоя подняла голову.
– При каком ещё условии? – подозрительно спросила свекровь.
Я встала, опёрлась руками о стол и обвела всех взглядом.
– Вы садитесь обратно за этот стол. И каждый, кто хоть слово скажет про мою еду, про мою квартиру, про то, как я живу, про то, как я готовлю – встаёт и уходит. Еду обратно в машину я не понесу. Будете доедать эти огурцы с хлебом. Договорились?
Тишина. Такая густая, что хоть ножом режь. Тётя Нина открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Алка смотрела в потолок. Дядя Гриша ковырял ногтем скатерть.
– Лена, ну что ты как маленькая, – попыталась улыбнуться Валентина Ивановна, но улыбка вышла кривая. – Мы же по-доброму. Пошутили, а ты сразу в обиду.
– По-доброму – это спасибо, – отрезала я. – Я пошла за пакетами.
Я вышла, не дожидаясь ответа. Дверь за мной захлопнулась, и я прислонилась к стене в подъезде. Руки дрожали, в глазах щипало. Но я взяла себя в руки и пошла к лифту.
На улице моросил дождь. Я открыла багажник и уставилась на пакеты. Там лежали мои труды. Мои бессонные ночи. Моя нервотрёпка. И вдруг меня прорвало. Я села в машину, закрыла дверь и разревелась. В голос, как маленькая. Плакала и вытирала слёзы рукавом, размазывая тушь.
Зачем я вообще за него вышла? Зачем терплю эту семейку? Вспомнила нашу свадьбу. Скромную, без гостей, потому что у них вечно не было денег. Вспомнила, как покупали квартиру. Свекровь тогда оформила долю на Диму, но чтобы выкупить вторую половину у её брата, нам пришлось отдать все мои сбережения. Восемьсот тысяч, которые мама копила мне на свадьбу, на первое время. Дима клялся, что мы вместе, что это наш общий дом. А теперь он стоит у окна и просит меня извиниться.
Я вытерла слёзы, посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Лицо опухшее, глаза красные. Но внутри уже не было боли. Была только холодная решимость.
Я вышла из машины, достала пакеты и потащила их к подъезду. Лифт ехал медленно, и я стояла и смотрела на мелькающие цифры этажей.
Когда я открыла дверь, в прихожей было пусто. Я занесла пакеты на кухню и остановилась в дверях. Все сидели на своих местах. Никто не ушёл. Даже Алка сидела, хотя клялась, что ноги её здесь не будет.
Я молча выставила на стол кастрюли, тарелки, салатницы. Кулебяку, холодец, селёдку, пирожки, торт. Всё встало на свои места, будто ничего и не было.
– Ешьте, – сказала я.
И они ели. Молча. Даже Алка молчала, только зыркала исподлобья. Тётя Нина жевала, глядя в тарелку. Дядя Гриша наворачивал за обе щеки и не поднимал глаз. Это было самое сладкое зрелище в моей жизни. Как они давились моей «маргариновой» кулебякой и не могли ничего сказать.
Валентина Ивановна пару раз открывала рот, но я смотрела на неё, и она закрывала.
Я не села за стол. Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на них. Чувство было странное. Не злорадство, не торжество. Скорее опустошение. И лёгкая брезгливость.
Через полчаса они начали расходиться. Тётя Нина пробормотала что-то невнятное, похожее на «до свидания», и выскочила за дверь. Дядя Гриша молча кивнул. Алка с Серёжей ушли, даже не попрощавшись. Баба Зоя перекрестилась на иконы и тихо сказала:
– Спасибо, хозяюшка. Вкусно всё было.
Я кивнула.
Последней уходила Валентина Ивановна. Она задержалась в прихожей, натягивая пальто, потом подошла ко мне и чмокнула в щеку. Впервые за пять лет.
– Ты не обижайся, дочка, – сказала она тихо. – Мы люди простые, неотёсанные. Языки у нас без костей. Ты прости, если что.
Я снова кивнула. Закрыла за ней дверь и повернулась к Диме. Он стоял посреди кухни и смотрел на меня.
– Ну ты даёшь, – сказал он. – Я думал, они тебя убьют.
– Обойдутся.
– Лен, а зачем ты это сделала? Ну, уехала, еду спрятала?
Я подошла к столу и начала собирать грязную посуду. Руки сами делали работу, а в голове было пусто.
– Затем, что я человек, Дим. А не прислуга.
– Да я понимаю. Но они же родня. Неудобно как-то.
Я остановилась и посмотрела на него. Такого родного и такого чужого одновременно.
– Дима, твоя мама только что поцеловала меня в первый раз за пять лет. Ты заметил? Раньше она этого не делала. А сейчас сделала. Почему?
Он пожал плечами.
– Потому что я дала отпор. Потому что перестала быть удобной. Они меня зауважали только тогда, когда я поставила их на место. А до этого я была просто приложением к кухне.
– Лен, ну чего ты начинаешь? – он поморщился. – Всё же хорошо закончилось. Мир, дружба, все сыты.
Я ничего не ответила. Просто мыла посуду и смотрела, как вода смывает остатки еды.
Ночью я лежала без сна. Дима спал рядом, посапывал. А я смотрела в потолок и думала. Деньги за продукты мне никто не вернёт. Это уже ясно. Алка напишет в семейном чате, какая я стерва. Тётя Нина будет неделю обсуждать моё поведение. А Дима… Дима так и не сказал главного. Он не сказал: «Лена, ты права».
Утром я встала, сварила кофе, села за компьютер и открыла сайт с документами. Нашла образец заявления на развод. Посмотрела на него долго, а потом закрыла вкладку. Рано. Сначала нужно подготовиться. Квартира, деньги, документы.
Я не знала, решусь ли когда-нибудь на это. Но мысль уже поселилась в голове и начала пускать корни.
Я проснулась от того, что за окном громко закаркала ворона. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Дима рядом посапывал, повернувшись на бок. На часах было половина восьмого.
Вчерашний вечер вспоминался как в тумане. Как я мыла посуду, как Дима что-то говорил, как я молча кивала. Потом он уснул, а я ещё долго сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку.
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. В квартире пахло вчерашней едой, хотя я всё убрала и вымыла. Этот запах въелся в шторы, в обивку дивана, в стены.
На кухне я открыла окно. Холодный воздух ворвался внутрь, и я глубоко вздохнула. На столе лежал телефон. Я взяла его и увидела кучу пропущенных. В основном от свекрови и от Аллы. И сообщения.
Я открыла сначала сообщения от Валентины Ивановны. Она писала вчера, пока я сидела в парке.
19:42. Лена, ты где? Димка волнуется.
19:48. Лена, это уже не смешно. Вернись.
19:55. Мы все очень расстроены. Как ты могла?
20:10. Позвони, когда прочитаешь.
Потом от Аллы. Эти были злее.
19:50. Ты совсем с ума сошла?
19:52. Позорище на всю семью. Димка, будь мужиком, поставь её на место.
19:58. Мы уехали. Спасибо за приём, называется. Больше ни ногой.
Я усмехнулась и отложила телефон. Налила себе кофе, села на подоконник и уставилась в окно. За стеклом моросил дождь, по карнизу стекали капли.
Через полчаса на кухню зашёл Дима. Лохматый, заспанный, в трусах и майке. Он зевнул, почесал грудь и подошёл к плите.
– Кофе есть? – спросил он, не глядя на меня.
– На плите.
Он налил себе чашку, сел за стол и уставился в телефон. Тишина. Только дождь стучит по стеклу.
– Дим, – сказала я.
– А?
– Твоя мама вчера написала.
– Знаю, – он не отрывался от экрана. – Я ей ответил, что всё нормально, что ты просто устала.
– Просто устала?
Он поднял глаза.
– А что? Не устала?
– Устала, – согласилась я. – Но дело не в этом.
– А в чём?
Я повернулась к нему. Он сидел за столом, пил кофе и смотрел на меня с лёгким недоумением, будто я говорила на иностранном языке.
– В том, что твоя родня меня унижала. В моём доме. За моим столом. А ты сидел и молчал.
Он поморщился.
– Лен, ну началось. Они же не со зла. Просто языки у них длинные. Тётя Нина вообще всегда всех критикует, это её стиль общения.
– А Алка? А её муж? Они тоже так общаются?
– Алка дура, – отмахнулся он. – Ты же знаешь.
– Знаю. Но почему я должна это терпеть?
Он вздохнул, отставил чашку и посмотрел на меня уже серьёзнее.
– А что ты предлагаешь? Мне с ними не общаться? Это моя семья.
– Я предлагаю, чтобы ты меня защищал. Хотя бы иногда.
– Защищал от кого? От тёти Нины? Она старая женщина, чего ты к ней прицепилась?
– Она старая женщина, которая вчера назвала мою еду маргариновой. А ты сидел и молчал.
Дима встал, подошёл к окну и встал рядом со мной. Посмотрел на улицу.
– Лен, я не люблю конфликты. Ты же знаешь. Я лучше промолчу, чтобы не раздувать.
– А я люблю, когда меня поливают грязью?
– Тебя не поливают, – он повернулся ко мне. – Ты сама всё раздула. Ну, подумаешь, сказали что-то не так. Ты уехала, еду спрятала, устроила цирк. Зачем?
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он правда не понимал.
– Затем, Дим, что я человек. Я не кусок мяса, не прислуга, не бесплатная повариха. Я твоя жена.
– Ну и что? – он развёл руками. – Жена должна уметь ладить с роднёй. Все жены ладят. А ты вечно как будто обиженная.
У меня внутри всё похолодело. Я спрыгнула с подоконника и пошла в спальню. Надела джинсы, свитер, собрала волосы в хвост. Дима зашёл за мной.
– Ты куда?
– Мне нужно проветриться.
– Лен, хватит уже убегать. Давай поговорим нормально.
– О чём? – я обернулась. – О том, что ты считаешь меня ненормальной? О том, что для тебя твоя тётя Нина важнее, чем я?
– Я этого не говорил.
– Ты это сказал сейчас. Своими словами. Я должна терпеть унижения, потому что ты не любишь конфликты. А я люблю? Думаешь, мне приятно было вчера это всё слушать?
– Так надо было сразу сказать, а не убегать.
– Я сказала. Алке сказала, что масло сливочное. И что? Она продолжила. Ты бы хоть слово вставил? Нет. Ты в телефоне сидел.
Дима замолчал. Он стоял посреди комнаты, смотрел в пол и молчал. Это молчание было хуже любых слов.
Я вышла из квартиры, хлопнув дверью.
На улице моросил дождь. Я шла по лужам, не разбирая дороги, и думала. О том, как мы познакомились. О том, как он ухаживал, как говорил, что я самая лучшая. О том, как я верила.
Я зашла в маленькое кафе на углу, взяла кофе и села у окна. За соседним столиком две женщины обсуждали свои дела. Одна жаловалась на свекровь. Я усмехнулась. Знакомая песня.
Телефон завибрировал. Свекровь.
Я долго смотрела на экран, потом ответила.
– Алло.
– Леночка, здравствуй, – голос Валентины Ивановны был тихий, виноватый. – Не помешала?
– Нет.
– Ты извини, что я вчера… ну, это всё. Мы погорячились. Тётя Нина уже пожалела, что наговорила лишнего. И Алка тоже. Ты уж не держи зла.
Я молчала.
– Лена, ты слышишь?
– Слышу.
– Мы правда не хотели тебя обидеть. Просто… ну, сами не поняли, как получилось. Ты прости нас, старых дураков.
Я смотрела в окно на дождь. Машины проезжали мимо, обдавая лужи брызгами.
– Валентина Ивановна, – сказала я. – А вы сами понимаете, что произошло?
– Ну… поссорились.
– Не просто поссорились. Вы пришли в мой дом, я две недели готовила, потратила кучу денег. А вы сидели и говорили, какая я плохая хозяйка. Никто не сказал спасибо. Никто.
– Лена, ну мы же не со зла…
– А с чем? С добром? Это по-вашему добро – плевать в душу?
Она замолчала. Потом тихо сказала:
– Ты права. Мы неправы были. Я тёте Нине уже сказала.
– Мне не нужно, чтобы вы ей говорили. Мне нужно, чтобы вы уважали меня. Я не прошу любить, я прошу уважать.
– Уважаем, Леночка. Честно.
Я вздохнула.
– Ладно. Давайте забудем.
– Правда? – обрадовалась она. – Ой, спасибо, дочка! Ты золотая! А то Димка переживает, я вижу.
Я закрыла глаза. Димка переживает. Конечно.
– Валентина Ивановна, я пойду. Дела.
– Да-да, конечно. Звони, если что.
Я положила трубку и уставилась на остывший кофе.
Простила ли я? Нет. Но спорить дальше не было сил.
Домой я вернулась через час. Дима сидел на кухне и пил чай. Увидел меня, встал.
– Лен, мама звонила. Сказала, вы поговорили.
– Да.
– Ну и хорошо, – он улыбнулся. – Я же говорил, всё наладится.
Я подошла к нему близко и посмотрела в глаза.
– Дим, а ты? Ты понял?
– Что понял?
– Почему я злилась.
Он замялся.
– Ну… они наговорили лишнего. Мама извинилась.
– А ты?
– А я что? Я же не наговаривал.
– Ты молчал. Ты не защитил меня.
– Лен, ну я же сказал – не люблю конфликты.
– Я знаю, – сказала я тихо. – Я уже поняла.
Я прошла в спальню и закрыла за собой дверь.
Села на кровать и достала ноутбук. Открыла сайт с юридическими консультациями. Потом закрыла. Рано. Сначала нужно всё обдумать.
Вечером пришло сообщение от Аллы. Короткое и злое.
«Мать сказала, ты простила. Я не простила. Запомни этот день».
Я усмехнулась и удалила сообщение.
Ночью я снова не спала. Дима посапывал рядом. А я смотрела в потолок и понимала: что-то сломалось. И склеить это уже нельзя. Можно только делать вид, что всё нормально. Но я устала делать вид.
После того разговора со свекровью прошла неделя. Внешне всё вроде бы успокоилось. Дима стал чуть внимательнее, пару раз спросил, как дела, даже купил цветы без повода. Я принимала это с вежливой улыбкой, но внутри было пусто.
Я работала, готовила еду, убирала квартиру. Всё как всегда. Но между нами словно выросла стена из стекла – прозрачная, но прочная. Мы разговаривали о бытовых мелочах, о погоде, о новостях. О том, что произошло в субботу, не вспоминали. Дима, видимо, решил, что инцидент исчерпан. А я просто не хотела начинать снова.
В четверг вечером позвонила моя мама. Я обрадовалась её голосу, как в детстве.
– Ленка, привет! Как ты? – спросила она бодро.
– Нормально, мам. А ты?
– Да ничего. Скучаю. Димка как?
– Тоже нормально.
Она помолчала.
– Что-то голос у тебя невесёлый. Случилось что?
Я замялась. Мама всегда чувствовала, когда у меня что-то не так.
– Да так, мам. Устала просто. Работы много.
– Ты береги себя. А то вечно пашешь, как лошадь. Димка-то помогает?
– Помогает, – соврала я.
Она вздохнула.
– Лен, ты если что, звони. Я всегда рядом. Хоть и далеко.
– Знаю, мам. Спасибо.
После разговора я сидела и смотрела в стену. Мама живёт в другом городе, приезжать нечасто может. Я не хотела её грузить своими проблемами. Но внутри всё кипело.
В пятницу утром Дима ушёл на работу, а я села за компьютер. Работа не шла. Я открыла браузер и набрала в поиске: «развод через суд с разделом имущества». Потом долго читала статьи на юридических сайтах.
Оказалось, всё не так просто. Квартира куплена в браке, значит, совместная собственность. Но я вложила свои деньги – восемьсот тысяч от мамы. Нужно доказательства. Я полезла в документы. Свадебные деньги мама перевела мне на карту, я потом сняла и отдала Диме наличными. Расписки нет. Глупо, конечно.
Я нашла выписку из банка за тот месяц. Перевод от мамы был, сумма та. Но как доказать, что эти деньги пошли именно на квартиру? Дима может сказать, что мы их потратили на что-то другое.
Я закрыла вкладку и задумалась. Надо советоваться с юристом. Но сначала собрать все документы.
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. Я открыла – на пороге стояла Алка. Одна, без мужа и сына. На лице – кислая мина, в руках – пакет с апельсинами.
– Привет, – сказала она, не глядя в глаза. – Мать попросила занести вам гостинцы с дачи.
Я опешила. Алка никогда не приносила гостинцы.
– Заходи, – посторонилась я.
Она прошла в прихожую, поставила пакет на пол, разулась. Огляделась.
– Димка дома?
– На работе ещё.
– А, ну ладно. Я вообще-то к тебе.
Я удивилась ещё больше.
– Ко мне?
– Ну да. – она мялась, переминалась с ноги на ногу. – Лен, давай поговорим.
Мы прошли на кухню. Я предложила чай, она кивнула. Села за стол, крутила в руках салфетку.
Я поставила чайник, села напротив.
– Говори.
Алка вздохнула.
– Ты это… не сердись. На меня. Я тогда наговорила лишнего. Мать меня пилит всю неделю. Говорит, иди извинись.
– А сама ты как думаешь? – спросила я.
Она подняла глаза.
– Думаю, что перегнула. Но и ты хороша. Еду спрятала, уехала. Мы сидели, как дураки.
– Алла, а ты на моём месте что бы сделала?
Она задумалась.
– Не знаю. Наверное, тоже обиделась бы. Но чтоб вот так… Это ж надо додуматься.
Чайник закипел. Я разлила чай по чашкам. Алка отхлебнула.
– Слушай, – сказала она. – А чего ты хочешь? Чтобы мы все перед тобой на колени встали?
– Я хочу уважения, – ответила я спокойно. – Это так сложно?
– Да кто ж тебя не уважает?
– Ты. Тётя Нина. Твой муж. Вы все меня не уважаете. Я для вас – прислуга. Прихожу, готовлю, убираю, а вы сидите и критикуете.
Алка отставила чашку.
– Ну, мы же не со зла. Просто привыкли так. У нас в семье все друг друга критикуют. Это нормально.
– У нас – нет, – сказала я. – В моей семье не принято поливать грязью чужой труд. Если тебя угостили – скажи спасибо. А если не нравится – не ешь.
Она помолчала.
– Ладно. Я поняла. Извини, если что. Давай забудем.
Я посмотрела на неё. Вроде искренне говорит. Или просто мать заставила.
– Забудем, – кивнула я.
Мы допили чай. Алка засобиралась. В дверях она обернулась.
– Лен, а ты Димку любишь?
Вопрос застал врасплох.
– А что?
– Да так. Просто смотрю на вас – вы какие-то чужие стали. Раньше веселее были.
– Всякое бывает, – уклончиво ответила я.
Она ушла. А я стояла в прихожей и думала над её словами. Чужие. Да, наверное.
Вечером пришёл Дима. Я рассказала про визит Аллы. Он удивился.
– Серьёзно? Сама пришла?
– Сама.
– Ну, молодец. Значит, мировая.
– Наверное.
– Лен, – он подошёл и обнял меня. – Я рад. Что вы помирились.
Я не ответила на объятия. Он отстранился.
– Что не так?
– Всё так, Дим.
– Нет, я вижу. Ты какая-то отстранённая последнее время. Работаешь много, молчишь. Со мной не разговариваешь почти.
Я села на диван. Он сел рядом.
– Дим, – начала я. – А ты сам как думаешь, у нас всё нормально?
– Ну… да. А что?
– Ты правда не замечаешь?
– Чего не замечаю?
– Что между нами стена.
Он нахмурился.
– Лен, ты опять за своё? Я же извинился. Мать извинилась. Алка извинилась. Чего тебе ещё?
– Мне не нужны извинения, – сказала я тихо. – Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне. Чтобы ты защищал меня, а не отмалчивался. Чтобы я чувствовала себя нужной, а не удобной.
– Ты нужная, – он взял мою руку. – Ты моя жена.
– А что такое жена для тебя?
Он задумался.
– Ну… близкий человек. С которым вместе живёшь, который поддерживает.
– А кто меня поддерживает? – спросила я. – Когда твоя родня меня унижает, кто меня поддерживает? Ты сидишь в телефоне.
– Лен, ну сколько можно! – он встал. – Я же сказал – я не люблю конфликты. Я вообще не понимаю, зачем вы все ссоритесь. Можно же жить мирно.
– Можно, – согласилась я. – Если не обращать внимания на то, что тебя оскорбляют. Просто терпеть. Как ты терпишь.
– А что мне делать? С матерью поругаться?
– Может, хотя бы раз сказать ей, что она не права? Что меня нельзя так унижать?
Дима молчал. Потом сел обратно.
– Лен, я не умею так. Я вообще не умею конфликтовать. Я лучше промолчу.
– Значит, ты выбираешь промолчать, а я выбираю терпеть. И так всегда.
– Ну и что в этом плохого? Главное, чтобы мир был.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: он никогда не поймёт. Для него мир любой ценой важнее, чем мои чувства. Он будет всегда сглаживать углы, делать вид, что ничего не происходит, лишь бы не ссориться с матерью. А я так не могу.
– Дим, – сказала я. – Я, наверное, устала. Очень.
– Отдохни. В выходные никуда не пойдём, посидим дома.
– Я не об этом.
Он посмотрел на меня внимательно.
– А о чём?
Я молчала. Слова застревали в горле.
– Лен?
– Я подумываю о разводе, – выдохнула я.
Он замер. Сначала не поверил, потом лицо вытянулось.
– Ты шутишь?
– Нет.
– Из-за этого? Из-за того, что мама что-то сказала? Ты с ума сошла?
– Не из-за этого, Дим. Из-за того, что я для тебя – пустое место. Что мои чувства ничего не значат. Что ты всегда выбираешь их, а не меня.
– Я не выбираю! – он вскочил. – Я просто пытаюсь сохранить мир!
– Ценой меня.
Он заметался по комнате.
– Лена, это глупо. Мы столько лет вместе. У нас квартира, планы. Ты что?
– Квартира? – я горько усмехнулась. – Да, квартира. Которую я оплатила мамиными деньгами. Кстати, расписки у тебя нет. Я могу это доказать через банк.
Он остановился.
– Ты уже думаешь о деньгах? Значит, серьёзно?
– А ты думал, я шучу?
Он сел в кресло, закрыл лицо руками.
– Лена, не надо. Давай поговорим. Может, я изменюсь. Буду больше тебя поддерживать. Только не уходи.
Я смотрела на него. Он говорил искренне. Но я слышала это уже столько раз.
– Дим, я устала ждать, когда ты изменишься.
– Дай мне шанс.
– Я давала. Много раз.
Он поднял на меня глаза.
– И что теперь?
– Теперь я хочу побыть одна. Подумать.
– Одна – это как? Уйдёшь?
– Пока нет. Но буду собирать документы.
Он встал, подошёл ко мне, взял за плечи.
– Лена, не руби с плеча. Мы же семья.
– Семья, – повторила я. – Где муж боится слова сказать в защиту жены. Где родня плюёт в душу. Где я – только функция.
Я высвободилась из его рук и ушла в спальню. Закрыла дверь.
Села на кровать, достала ноутбук. Нашла сайт с юридическими услугами, записалась на консультацию на понедельник.
В воскресенье я позвонила маме.
– Мам, мне нужен твой совет.
– Что случилось, дочка?
– Я, кажется, развожусь.
Она молчала долго. Потом сказала:
– Ты уверена?
– Уверена.
– Если так, я поддержу. Только не наделай глупостей. Проконсультируйся с юристом.
– Уже записалась.
– Умница. Я приеду, если надо.
– Спасибо, мама.
В понедельник утром, когда Дима ушёл на работу, я поехала к юристу. Милая женщина лет пятидесяти выслушала меня, посмотрела документы.
– Ситуация стандартная, – сказала она. – Квартира совместная. Но вы можете претендовать на большую долю, если докажете, что вложили личные средства. Банковская выписка – это доказательство. Плюс свидетельские показания. Дима, скорее всего, не будет спорить, если договоритесь мирно.
– А если будет?
– Тогда суд. Но это дольше. Попробуйте договориться.
Я кивнула.
Домой вернулась к вечеру. Дима уже был дома. Сидел на кухне, пил чай. Увидел меня, встал.
– Ну что, наконсультации была?
Я удивилась.
– Откуда знаешь?
– Я не дурак. Видел, как ты в выходные искала юристов в интернете. Я заходил в историю браузера.
– Подсматриваешь?
– А ты не скрываешься.
Я села напротив.
– Да, была у юриста. Дим, я хочу развестись. По-хорошему. Давай разделим имущество мирно.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Ты правда решила?
– Правда.
– Из-за поминок?
– Из-за всего.
Он вздохнул.
– Лена, я не хочу терять тебя. Но если ты решила – я не буду держать. Квартиру давай продадим, деньги пополам.
– Я вложила восемьсот тысяч своих.
– Я знаю. Учту.
Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, без злости. Может, тоже устал.
– Давай через юриста оформим, – предложила я. – Чтобы без претензий потом.
– Давай.
Мы сидели на кухне, пили чай и обсуждали, как будем делить совместно нажитое. Это было странно – говорить о разводе так спокойно, будто о планах на отпуск.
– Маме скажешь? – спросила я.
– Скажу. Она расстроится, но переживёт.
– Алке?
– А это не её дело.
Я усмехнулась. Хоть в чём-то он проявил твёрдость.
Через неделю мы подали заявление в загс. Ждать месяц. Дима съехал к маме, забрал вещи. Я осталась одна в квартире.
В первую ночь я не спала. Ходила по комнатам, трогала стены, смотрела в окно. Было страшно и пусто. Но внутри росло странное облегчение – будто скинула тяжёлый груз.
Мама звонила каждый день. Подруги писали, поддерживали. Даже Алка прислала сообщение: «Димка рассказал. Если что, я на твоей стороне». Я удивилась, но ответила: «Спасибо».
Жизнь начиналась заново. С чистого листа.
После того как Дима съехал, в квартире стало непривычно тихо. Исчезли его вещи с полок, исчез запах его одеколона в ванной, исчезло ощущение, что я здесь не одна. Первые дни я просыпалась и долго лежала, прислушиваясь к этой тишине. Иногда мне казалось, что слышу его шаги на кухне, но потом вспоминала – никого нет.
Месяц до развода тянулся бесконечно. Я работала, убирала, готовила только для себя. Маленькие порции, быстрые ужины. Иногда вообще не готовила – покупала салаты в магазине. Можно было не стоять у плиты часами. Никто не оценит, никто не покритикует.
Мама приехала через две недели после моего звонка. Я встретила её на вокзале, и когда увидела в толпе её знакомую фигуру с сумкой в руке, чуть не расплакалась.
– Мама.
– Дочка.
Мы обнялись, и я наконец-то выдохнула. Рядом с ней было спокойно, как в детстве.
Дома она оглядела квартиру, покивала.
– Хорошо у тебя. Чисто.
– Стараюсь.
– Димкиных вещей не видно.
– Забрал всё.
Она сняла пальто, прошла на кухню, села на табуретку.
– Рассказывай.
Я рассказала. Всё, с самого начала. Про поминки, про родственников, про Диму, про его молчание. Про то, как я уехала в парк с едой в багажнике. Про то, как они сидели перед пустым столом. Про разговор с юристом. Про то, как мы спокойно договорились делить квартиру.
Мама слушала молча, только иногда качала головой.
– А денег за продукты так и не вернули? – спросила она.
– Нет.
– Ясно.
Она помолчала, потом встала и обняла меня.
– Ты молодец. Сильная. Я бы, наверное, не смогла так.
– Смогла бы, мам. Когда припрёт.
– Может, и смогла бы. Но ты не думай, что всё кончено. Жизнь продолжается.
– Знаю.
Мама прожила у меня неделю. Мы ходили в кино, гуляли по парку, готовили вместе. Я даже смеялась несколько раз, по-настоящему. С ней было легко, как раньше.
Перед отъездом она сказала:
– Если что – сразу звони. Я приеду.
– Спасибо, мама.
Она уехала, и я снова осталась одна. Но теперь одиночество не давило. Я научилась с ним жить.
Развод оформили быстро. В назначенный день мы встретились в загсе. Дима пришёл один, без мамы, без Аллы. Одет в тёмную куртку, выглядел уставшим. Мы поздоровались сухо.
Внутри было холодно и казённо. Женщина в форме зачитала что-то, мы поставили подписи. Всё заняло минут пятнадцать.
На улице мы постояли немного, не зная, что сказать.
– Ну, бывай, – сказал Дима.
– Бывай.
– Лен, – он замялся. – Ты это… не держи зла.
– Не держу.
Он кивнул, развернулся и пошёл к своей машине. Я смотрела ему вслед и чувствовала только пустоту. Ни злости, ни обиды, ни жалости. Просто пустота.
Квартиру решили продавать. Дима не хотел забирать долю деньгами, боялся, что я не выплачу. Юрист сказала, что продажа – самый простой вариант. Мы выставили цену, чуть ниже рыночной, чтобы быстрее продать.
Покупатели нашлись через месяц. Молодая пара с ребёнком, им понравилось. Я смотрела, как они ходят по комнатам, заглядывают в шкафы, и думала: здесь больше не моё. Можно отдать ключи и уйти.
После продажи мы поделили деньги. Дима честно отдал мне восемьсот тысяч из своей доли, как договаривались. Даже расписку написал, чтобы я не переживала.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что. Ты права, это твои деньги.
Мы попрощались уже окончательно. Он ушёл, а я осталась с чемоданом вещей и сумкой с документами. Временное жильё я сняла заранее – маленькую студию на окраине. Своя квартира, хоть и съёмная.
Первое время в студии было тесно после трёхкомнатной. Но постепенно я привыкла. Купила новый диван, стол, пару стульев. Мама прислала посылку с постельным бельём и полотенцами. Жизнь налаживалась.
Через три месяца после развода раздался звонок. Валентина Ивановна. Я долго смотрела на экран, потом ответила.
– Алло.
– Леночка, здравствуй. Это Валентина Ивановна.
– Здравствуйте.
– Ты как? Не ожидала моего звонка?
– Честно – да.
Она вздохнула.
– Я звонила узнать, как ты. Димка говорит, ты отдельно живёшь.
– Да, снимаю квартиру.
– Трудно, наверное. Одна.
– Привыкаю.
Она помолчала.
– Лен, я знаю, ты на меня зла. И правильно. Мы все виноваты. И я, и Алка, и тётя Нина. Если бы можно было вернуть время… но нельзя.
– Нельзя, – согласилась я.
– Ты прости нас, если сможешь. Я не ради себя прошу, ради внуков. Вдруг когда-нибудь…
– Валентина Ивановна, – перебила я. – У нас с Димой детей нет. И не будет уже. Так что внуков не ждите.
Она замолчала. Потом тихо сказала:
– Жалко.
– Что сделано, то сделано.
– Может, встретимся как-нибудь? Посидим, поговорим?
Я подумала. Злости на неё уже не было. Но и желания видеть – тоже.
– Не сейчас. Может, когда-нибудь потом.
– Я понимаю. Ты звони, если что. Мы не чужие.
– Хорошо.
Я положила трубку и задумалась. Не чужие. А кто? Бывшая невестка. Женщина, которую они не уважали пять лет. И только когда я ушла, вспомнили, что я существую.
Алка тоже написала через пару недель.
«Лен, привет. Как ты?»
Я ответила коротко: «Нормально».
«Может, встретимся? Кофе попьём».
«Зачем?»
«Поговорить. Я многое поняла после всего».
Я усмехнулась. Они все многое поняли. Только поздно.
Но через неделю я всё-таки согласилась встретиться. Сама не знаю почему. Может, из любопытства.
Мы сидели в маленьком кафе недалеко от моей работы. Алка пришла одна, без Серёжи. Выглядела скромнее обычного, даже макияж был почти незаметен.
– Привет, – сказала она, садясь напротив.
– Привет.
Заказали кофе. Алка мялась, теребила салфетку.
– Лен, я хочу извиниться. По-настоящему. Не как в прошлый раз, когда мать заставила. Сама.
Я молчала.
– Я тогда наговорила гадостей. Про маргарин, про холодец. Это было подло. Ты готовила, старалась, а мы… мы вели себя как свиньи.
– Почему? – спросила я.
– Что почему?
– Почему вы так себя вели?
Она вздохнула.
– Не знаю. Привыкли, наверное. В нашей семье всегда так: чем больше критикуешь, тем больше тебя уважают. Дурацкая традиция. Я выросла с этим и думала, что это нормально. А когда ты ушла, Димка нам всё рассказал. Про то, как ты плакала, про то, как ты устала. Я задумалась. И поняла, что мы – монстры.
Я слушала и не верила. Алка – и такие слова.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я даже мужу сказала. Он тоже придурок, молчал всё время. Мы оба придурки.
Я невольно улыбнулась.
– Ладно, Алл. Проехали.
– Правда? – она обрадовалась. – Ты не злишься?
– Злиться сил нет. Устала.
– Я понимаю. Слушай, может, будем общаться? Ну, как люди? Без этих… семейных заморочек?
Я посмотрела на неё. Алка была искренней, я это чувствовала.
– Посмотрим, – ответила я. – Время покажет.
Мы допили кофе и разошлись. Я шла домой и думала: люди меняются. Иногда слишком поздно, но меняются.
Прошло полгода. Я устроилась на новую работу, в офис, нашла постоянных заказчиков на копирайтинг. Студия стала уютной, я даже цветы на подоконнике развела. Жизнь вошла в колею.
Дима не звонил. Алка иногда писала, поздравляла с праздниками. Валентина Ивановна прислала открытку на Новый год. Я ответила вежливым «спасибо».
В воскресенье у меня был день рождения. Тридцать три года. Я долго думала, как его отметить, и решила – никаких родственников, никаких поминок, никаких больших застолий. Только близкие.
Я пригласила двух подруг: Свету и Иру. Мы работали вместе, часто обедали, болтали о всякой ерунде.
Утром я сходила в магазин, купила пиццу, вино, фрукты и торт. Простой, бисквитный, с кремом. Никаких кулебяк, никаких холодцов. Лёгкий ужин без заморочек.
Девчонки пришли ровно в шесть. С цветами и подарками. Света подарила книгу, Ира – красивый шарф.
Мы накрыли на маленьком столике, разлили вино.
– За тебя, Ленка! – сказала Света. – Чтобы всё было хорошо.
– Чтобы мы были счастливы! – добавила Ира.
– Спасибо, девчонки.
Мы чокнулись, выпили. Пицца была горячей, сыр тянулся, вино приятно согревало. Я смотрела на подруг, на уютную комнату, на огоньки за окном, и вдруг поняла: мне хорошо. По-настоящему хорошо. Спокойно и легко.
– Лен, а ты не жалеешь? – спросила Ира, откусывая пиццу.
– О чём?
– О разводе.
Я задумалась. Перебрала в памяти последние полгода: скандалы, унижения, пустой стол, слёзы в машине, разговор с юристом, продажа квартиры, новая жизнь.
– Нет, – ответила я твёрдо. – Не жалею.
– А если бы можно было вернуть всё назад? – спросила Света.
– Я бы вернула только деньги за продукты, – усмехнулась я. – А всё остальное… пусть остаётся в прошлом.
Они засмеялись.
– Ты сильная, – сказала Ира. – Я бы так не смогла.
– Смогла бы. Когда припрёт – все могут.
Мы сидели допоздна. Болтали, смеялись, пили вино. Вспоминали студенчество, дурацкие истории, первых парней. Я вдруг поймала себя на мысли, что давно так не смеялась. Наверное, с того самого дня, когда вышла замуж.
Перед уходом Света обняла меня.
– Ленка, ты молодец. Не пропадай.
– Не пропаду.
Я закрыла за ними дверь и прибрала на столе. Остатки пиццы убрала в холодильник, бокалы вымыла. Потом села на диван, поджав ноги, и долго смотрела в окно.
Город светился огнями. Где-то там, в этих огнях, живут люди. Кто-то счастлив, кто-то нет. Кто-то терпит, кто-то борется. Кто-то сидит за пустым столом и ждёт, когда принесут еду.
Я вспомнила тот день. Пустой стол, перекошенные лица родственников, их злые взгляды. И улыбнулась.
Я не жалела. Ни о том, что ушла, ни о том, что спрятала еду. Может, это было жестоко. Но они заслужили.
Телефон пиликнул. Сообщение от Аллы: «Ленка, с днём рождения! Счастья, здоровья, любви! Ты лучшая!»
Я ответила: «Спасибо».
Лучшая или нет – не знаю. Но я научилась уважать себя. И это главное.
Ночью мне приснился сон. Будто я снова в той квартире, за тем столом. Все сидят, едят мою кулебяку и молчат. А я встаю и говорю: «Вкусно?». Они кивают. И я просыпаюсь.
Утро было солнечным. Я сварила кофе, села с чашкой на подоконник и посмотрела на новый день. Впереди была целая жизнь. Моя жизнь. Без оглядки на чужие мнения, без страха сказать лишнее, без необходимости терпеть.
Я допила кофе и улыбнулась.
С чистого листа – это, оказывается, не страшно. Это свобода.